Платон

Законы

Афинянин, Клиний, Мегилл

КНИГА ПЕРВАЯ

А ф и н я н и н. Бог или кто из людей, чужеземцы был виновником вашего законодательства?

К л и н и й. Бог, чужеземец, бог, говоря по правде. У нас это Зевс, у лакедемонян же, откуда родом Мегилл, я полагаю, назовут Аполлона. Не так ли?

М е г и л л. Да.

А ф и н я н и н. Неужели ты утверждаешь, согласно Гомеру, что Минос каждые девять лет отправлялся для бесед к своему отцу и, сообразно его откровениям, устанавливал законы для ваших государств?

К л и н и й. У нас в самом деле рассказывают это, а также и то, что брат Миноса Радамант - конечно, вам знакомо это имя - был в высшей степени справедлив . О нем мы, критяне, сказали бы, что он по праву заслужил эту похвалу своим тогдашним правосудием.

А ф и н я н и н. Прекрасная слава, вполне подобающая сыну Зевса. Так как вы оба, ты и Мегилл, воспитаны в покоящихся на законах нравах, я надеюсь, что мы не без удовольствия совершим наш путь, беседуя о нынешнем государственном устройстве и о законах. Во всяком случае дорога из Кноса к гроту и святилищу Зевса, как мы слышали, длинная, и по пути, верно, встречаются тенистые места под высокими деревьями, где можно будет отдохнуть от этого зноя. В наши лета нам следует часто делать передышки в подобных местах и так без труда совершить весь путь, ободряя друг друга речами.

К л и н и й. К тому же, чужеземец, когда мы немного пройдем вперед, нам встретятся в рощах удивительно высокие и красивые кипарисы, а также и луга, где мы сможем передохнуть и побеседовать.

А ф и н я н и н. Ты прав.

К л и н и й. Да, но, когда мы их увидим, мы признаем это еще более. Однако отправимся в добрый час!

А ф и н я н и н. Да будет так! Скажи мне, с какой целью закон установил у вас совместные трапезы, гимнасии и ваш способ вооружения?

К л и н и й. Я думаю, чужеземец, всякий легко поймет наши установления. Ведь вы видите природу местности всего Крита: это не равнина, как Фессалия. Поэтому-то фессалийцы больше пользуются конями, мы же - пешими бегами. Неровность местности более подходяща для упражнения в пеших бегах; из-за нее и оружие по необходимости должно быть легким, чтобы не обременять при беге: для этого, по своей легкости, кажутся подходящими лук и стрелы. Все это у нас приспособлено к войне, и законодатель, по-моему, установил все, принимая в соображение именно войну; так он ввел сисситии, имея в виду, мне кажется, что на время походов сами обстоятельства вынуждают всех иметь общий стол - ради собственной своей безопасности. Он заметил, я думаю, неразумие большинства людей, не понимающих, что у всех в течение жизни идет непрерывная война со всеми государствами. Если же на войне, во имя безопасности, следует иметь общий стол и надо, чтобы стражами были какие-то начальники и их подчиненные, люди организованные, то именно так надо поступать и в мирное время. Ибо то, что большинство людей называет миром, есть только имя, на деле же от природы существует вечная непримиримая война между всеми государствами. Став на эту точку зрения, ты, пожалуй, найдешь, что критский законодатель установил все наши общественные и частные учреждения ради войны; он заповедал охранять законы именно согласно с этим, т. е. никакое достояние, никакое занятие, вообще ничто не принесет никому пользы, если не будет победы на войне: ибо все блага побежденных достаются победителю.

А ф и н я н и н. Мне кажется, чужеземец, ты прекрасно подготовлен, чтобы постичь критские законы. Но разъясни мне еще вот что: из данного тобой определения благоустроенного государства вытекает, насколько я могу судить, что его надо устроить так, чтобы оно побеждало на войне остальные государства. Не так ли?

К л и н и й. Конечно. Я думаю, и Мегилл того же мнения.

М е г и л л. Как же иначе, мой друг, мог бы ответить любой лакедемонянин?

А ф и н я н и н. Но это положение, верное для взаимоотношений государств, не может ли оказаться иным, когда речь пойдет об отношениях поселков?

К л и н и й. Никоим образом.

А ф и н я н и н. Значит, оно одинаково верно в обоих случаях?

К л и н и й. Да.

А ф и н я н и н. Что же? Оно одинаково и в приложении к отношениям между двумя домами одного поселка, и между двумя людьми?

К л и н и й. Одинаково.

А ф и н я н и н. Должен ли думать каждый человек, что он сам себе враг или нет? Что сказать на это?

К л и н и й. Афинский чужеземец - я не хотел бы назвать тебя “аттическим”, так как, мне кажется, ты скорее достоин быть назван по имени богини, - ты сделал яснее нашу беседу, правильно вернув ее к началу. Так тебе легче будет обнаружить правильность нашего нынешнего утверждения, что все находятся в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни и каждый с самим собой.

А ф и н я н и н. Что ты разумеешь, удивительный ты человек?

К л и н и й. И здесь тоже, чужеземец, победа над самим собой есть первая и наилучшая из побед. Быть же побежденным самим собой всего постыднее и хуже. Это и показывает, что в каждом из нас происходит война с самим собой.

А ф и н я н и н. Давайте снова изменим течение нашей беседы. Так как каждый из нас либо сильнее самого себя, либо слабее, то станем ли мы утверждать то же самое по отношению к домам, поселкам, государствам или нет?

К л и н и й. Ты говоришь, что одни из них сильнее самих себя, другие - слабее?

А ф и н я н и н. Да.

К л и н и й. Ты правильно поставил вопрос, ибо это целиком и полностью приложимо и к государствам. О том государстве, где лучшие побеждают большинство худших, правильно было бы сказать, что оно одерживает победу над самим собой и в высшей степени справедливо заслуживает хвалы за эту победу; в противном же случае происходит противоположное.

А ф и н я н и н. Однако оставим в стороне вопрос, может ли худшее оказаться сильнее лучшего (ведь это требует более длинного рассуждения). Теперь я понимаю твои слова: если несправедливые граждане, объединенные между собой родством, происходящие из одного и того же государства, сойдутся в большом количестве с целью насильно поработить не столь многочисленных справедливых граждан и если они одержат над теми верх, то правильно можно было бы сказать, что подобное государство ниже самого себя и что вместе с тем оно и порочно. Наоборот, где несправедливые терпят поражение, там государство сильнее и лучше.

К л и н и й. Сказанное тобой, чужеземец, весьма необычно. Тем не менее совершенно необходимо это принять.

А ф и н я н и н. Конечно. Обсудим и следующее: может родиться много братьев, сыновей от одних и тех же отца и матери; однако не будет ничего удивительного, если большинство из них окажется несправедливыми и лишь меньшинство - справедливыми.

К л и н и й. Конечно, нет.

А ф и н я н и н. Ни мне, ни вам не подобало бы гнаться за тем, чтобы всякий дом и всякая семья, где дурные люди одерживают верх, считалась бы побежденной самой собой, в противном же случае - победившей. Ведь не ради благообразия или безобразия слов ведем мы это рассуждение сообразно с пониманием большинства людей, но рассуждаем о том, что в законах правильно по природе и что ошибочно.

К л и н и й. Ты сказал, чужеземец, сущую правду.

М е г и л л. Прекрасно. Я также присоединяюсь к только что сказанному.

А ф и н я н и н. Рассмотрим же еще бот что: не может ли оказаться кто-либо судьей над упомянутыми нами братьями?

К л и н и й. Конечно, может.

А ф и н я н и н. Какой же судья будет лучше: тот ли, который погубит дурных из них и постановит, чтобы хорошие властвовали над собой сами, или тот, кто достойных заставит властвовать, худших же, оставив им жизнь, добровольно повиноваться? Представим себе еще третьего, состязающегося в умении, судью, который был бы таким, что, приняв подобную терзаемую раздорами семью, никого бы не погубил, но примирил бы их, установив на будущее время законы их взаимоотношений, и мог бы следить, чтобы они были друзьями.

К л и н и й. Подобный судья и законодатель был бы несравненно лучше.

А ф и н я н и н. Между тем он, давая им законы, имел бы в виду не войну, а как раз противоположное.

К л и н и й. Это правда.

А ф и н я н и н. А устроитель государства? Станет ли он устроить жизнь, обращая больше внимания на внешнюю войну, чем на внутреннюю, называемую междоусобием? Последнее случается время от времени в государствах, хотя всякий очень хотел бы, чтобы междоусобия вовсе не было в его государстве, или, раз уж они возникли, то чтобы они как можно скорее прекратились.

К л и н и й. Очевидно, устроитель государства будет иметь в виду именно междоусобия.

А ф и н я н и н. Что предпочитает всякий: то ли, чтобы в случае междоусобия мир был достигнут путем гибели одних и победы других, или же, чтобы дружба и мир возникли вследствие примирения и чтобы все внимание было, таким образом, неизбежно обращено на внешних врагов?

К л и н и й. Всякому хотелось бы, чтобы с его государством случилось последнее.

А ф и н я н и н. Не так ли и законодателю?

К л и н и й. Как же иначе?

А ф и н я н и н. Не правда ли, всякий стал бы устанавливать законы ради наилучшей цели?

К л и н и й. Без сомнения.

А ф и н я н и н. А ведь самое лучшее - это ни война, ни междоусобия: ужасно, если в них возникнет нужда; мир же - это всеобщее дружелюбие. И победа государства над самим собой относится, конечно, не к области наилучшего, но к области необходимого. Это все равно как если бы кто стал считать наилучшим состоянием тела такое, когда оно страждет и ему достается в удел врачебное очищение, и не обратил бы внимания на тело, которое в этом совсем не нуждается. Точно так же не может стать настоящим государственным человеком тот, кто, имея в виду благополучие всего государства и частных лиц, будет прежде всего и только обращать внимание на внешние войны. Он не окажется и хорошим законодателем; разве только он станет устанавливать законы, касающиеся войны, ради мира, а не законы, касающиеся мира, ради военных действий.

К л и н и й. Кажется, чужеземец, это рассуждение правильно. Однако я удивляюсь, что наши, а также лакедемонские законоположения, столь тщательные, установлены вовсе не ради этого.

А ф и н я н и н. Возможно. Но теперь не время нам их сурово оспаривать. Нам должно спокойно задавать им вопросы, так как и мы, и они относимся к этому с величайшей серьезностью. Следите, прошу вас, за моим рассуждением. Возьмем сперва Тиртея, афинянина родом, но приобретшего права [лакедемонского] гражданства. Ведь среди всех он с особенным рвением относится к войне, говоря: “Ни во что не считал бы и не помянул бы я мужа”, даже если бы он был самым богатым из людей и обладал многими благами - здесь поэт перечисляет чуть ли не все блага, - если только он не будет всегда отличаться в военном деле. Эти стихи, конечно, слышал и ты, Клиний, Мегилл же, я думаю, прямо-таки ими пресыщен .

М е г и л л. Конечно.

К л и н и й. Да и к нам-то они перекочевали из Лакедемона.

А ф и н я н и н. Давайте же теперь все сообща спросим этого поэта примерно так: “О Тиртей, божественнейший из поэтов! Ты кажешься нам мудрым и благим за то, что ты отлично прославил отличившихся на войне. Мы - я, Мегилл и этот вот житель Кноса, Клиний - вполне, по-видимому, с тобой в этом согласны. Но нам хочется точно узнать, говорим ли мы о тех же самых лицах, что и ты, или нет. Итак, скажи нам: не правда ли, ты так же, как мы, ясно различаешь два вида войны? Или ты смотришь иначе?” На это, я думаю, даже тот, кто гораздо ниже Тиртея, ответит правду, т. е. что есть два вида войны: первый вид, который мы все называем междоусобием, как мы только что сказали, самый тягостный; второй же, как все мы, думаю я, считаем, это война с внешними иноплеменными врагами, когда они нас тревожат; этот вид гораздо безобиднее первого.

К л и н и й. Без сомнения.

А ф и н я н и н. “Скажи-ка, каких людей и какой вид войны ты разумел, столь превознося, прославляя одних и порицая других? По-видимому, ты думал о внешней войне. По крайней мере ты сказал в своих стихах, что не выносишь тех, кто не отваживается “взирать на кровавое дело и не стремится с врагом в бой рукопашный вступить” ". Разве мы не в праве после этого утверждать, что и ты, Тиртей, видимо, всего более прославляешь тех, кто отличился во внешней войне с иноземцами?” Пожалуй, он признается в этом и согласится с нами.

К л и н и й. Конечно.

А ф и н я н и н. Такие люди прекрасны, но гораздо лучше, добавим мы, те, кто отличился во втором, величайшем, виде войны. В свидетельство мы можем привести поэта Феогнида, гражданина сицилийских Мегар, который говорит:

Злата ценнее, о Кирн, серебра бесконечно дороже тот, кто верным пребыл в междоусобной войне .

Мы утверждаем, что подобный человек во время более тяжкой войны несравненно лучше первого, чуть ли не настолько, насколько справедливость, рассудительность и разумность, соединенные с мужеством, лучше отдельно взятого мужества. Ибо во время междоусобий никак нельзя остаться верным и непоколебимым, не обладая всей добродетелью в совокупности. Между тем многие из наемников - большая их часть, за редчайшими исключениями, люди смелые, но несправедливые, наглые и чуть ли не самые неразумные из всех - готовы бодро идти сражаться и даже умереть в той войне, о которой говорит Тиртей.

Но какова теперь цель этого нашего рассуждения, и что мы этим хотим разъяснить? Очевидно, что и здешний, критский законодатель, поставленный Зевсом, как и любой другой хоть на что-то годный, устанавливал законы, более всего имея в виду высшую добродетель. Эта высшая добродетель и заключается, по словам Феогнида, в сохранении верности среди опасностей: ее можно назвать совершенной справедливостью. А та добродетель, которую всего более прославляет Тиртей, хотя и прекрасна, да, кстати, и приукрашена поэтом, однако самое правильное было бы поставить ее, в смысле силы и ценности, лишь на четвертое место.

К л и н и й. Чужеземец, неужели мы поместим нашего устроителя среди законодателей второго сорта?

А ф и н я н и н. Не его, дорогой мой, но нас самих, если мы полагаем, будто Ликург и Минос установили все лакедемонские и здешние законы, имея в виду преимущественно войну.

К л и н и й. Но что же мы должны утверждать?

А ф и н я н и н. По-моему, истинно и справедливо утверждать, беседуя о божественном государстве, что устроитель, устанавливая в нем законы, имел в виду не одну часть добродетели, притом самую ничтожную, но всю добродетель в целом; сообразно с ее видами он и исследовал законы, а не так, как это делают нынешние законодатели, в первую очередь исследующие эти виды. Ведь теперь каждый исследует и устанавливает то, в чем у него в данное время нужда: один - законы о наследовании и дочерях-наследницах , другой - об оскорблениях действием, третий - что-либо иное подобное и так до бесконечности. Мы же утверждаем, что правильный путь исследования законов есть тот, на который вступили мы. Я весьма восхищен твоей попыткой истолкования законов (ибо правильно начать именно с добродетели и утверждать, что ради нее-то и установил устроитель свои законы). Что же касается твоих слов, будто он законодательствовал, сообразуясь лишь с частью добродетели, и притом с самой малой, это показалось мне неверным, и потому-то я и предпринял все дальнейшее рассуждение. Хочешь, я скажу тебе, как мне было бы желательно, чтобы ты говорил, а я слушал?

К л и н и й. Конечно, чужеземец.

А ф и н я н и н. Надо было бы сказать так: “Критские законы, чужеземец, недаром особенно славятся среди эллинов. Они правильны, так как делают счастливыми тех, кто ими пользуется, предоставляя им все блага. Есть два рода благ: одни человеческие, другие - божественные. Человеческие зависят от божественных. И если какое-либо государство получает большие блага, оно одновременно приобретает и меньшие, в противном же случае лишается и тех, и других. Меньшие блага - это те, во главе которых стоит здоровье, затем идет красота, на третьем месте - сила в беге и в остальных телесных движениях, на четвертом - богатство, но не слепое, а зоркое, спутник разумности. Первое же и главенствующее из божественных благ - это разуме-пне; второе - сопутствующее разуму здравое состояние души; из их смешения с мужеством возникает третье благо - справедливость; четвертое благо - мужество. Все эти блага по своей природе стоят впереди тех, и законодателю следует ставить их в таком же порядке. Затем ему надлежит убедить сограждан, что псе остальные предписания имеют в виду именно это, т. е. земные блага обращены на божественные, а все божественные блага направлены к руководящему разуму. Законодателю следует позаботиться о браках, соединяющих людей, затем - о рождении детей и воспитании как мужчин, так и женщин, от ранних лет и до зрелых - вплоть до старости. Он должен заботиться о том, чтобы почет, как и лишение его, были справедливыми, наблюдать людей во всех их взаимоотношениях, интересоваться их скорбями и удовольствиями, а также всевозможными вожделениями, своевременно выражая им порицание и похвалу посредством' самих законов. Равным образом о гневе и страхе, о душевных потрясениях, происходящих от счастья или несчастья, о том, как отвратить их, обо всех состояниях, которые бывают с людьми во время болезней, войны, бедности и при противоположных обстоятельствах, - всему этому законодателю следует и поучать граждан и определять, что хорошо и что дурно в каждом отдельном случае. Потом законодателю необходимо оберегать достояние граждан и их расходы и знать, в каком они положении; следить за всеми добровольными и недобровольными сообществами и их расторжениями и знать, насколько при этом выполняются взятые на себя взаимные обязательства. Законодатель должен наблюдать, где осуществляется справедливость, а где нет; он должен установить почести тем, кто послушен законам, а на ослушников налагать положенную кару, и так до тех пор, пока не изучит до конца всего государственного устройства, вплоть до того, каким образом должно в каждом отдельном случае погребать мертвых и какие уделять им почести. Обозрев все это, законодатель поставит надо всем этим стражей, из которых одни . будут руководствоваться разумением, другие - истинным мнением, так, чтобы разум, связующий все это, явил рассудительность и справедливость, вопреки богатству и честолюбию. Мне, чужеземцы, раньше да и по сей день желательно было, чтобы вы именно так разобрали, каким образом все это содержится в так называемых законах Зевса и Пифийского Аполлона, установленных Миносом и Ликургом, и каким путем все это получает известную стройность: для человека, сведущего в законах, благодаря ли искусству или какому-то навыку, это вполне очевидно, нам же, всем остальным, далеко не ясно”.

К л и н и й. Как же должно излагать дальнейшее, чужеземец?

А ф и н я н и н. Мне думается, нам надо начать все сызнова, как мы и делали, и прежде всего разобрать обычаи, касающиеся мужества. Затем, если хотите, мы перейдем к другому виду добродетели, а потом - к третьему. Способ, которым мы станем разбирать первый вид добродетели, возьмем за образец и с его помощью попытаемся истолковать остальные ее виды, доставляя себе этим в пути утешение. Под конец же, если богу угодно, мы покажем, как все то, что мы теперь разобрали, относится к добродетели в целом.

M e г и л л. Прекрасно сказано; прежде всего попытайся привлечь к суду Клиния, этого нашего хвалителя Зевса.

А ф и н я н и н. Попробую, а также тебя и себя самого. Ведь наше рассуждение общее. Итак, скажите, утверждаем ли мы, что совместные трапезы и гимнасии законодатель изобрел для войны?

М еги л л. Да.

А ф и н я н и н. Что же еще третье и четвертое? Ведь для обозначения частей добродетели - впрочем, их можно называть и иначе, лишь бы ясен был смысл, - нам, пожалуй, понадобится подобное перечисление.

M e г и л л. Третьим я, да и любой лакедемонянин назвал бы охоту.

А ф и н я н и н. Попытаемся, если только сможем, указать четвертое и пятое.

М е г и л л. Я попытался бы поставить на четвертом месте выносливость в перенесении боли: это у нас часто бывает при рукопашной борьбе и при некоторых похищениях, сопровождающихся всякий раз большими побоями. Кроме того, подобную выносливость чудесно воспитывает и так называемая криптия : с нею связано хождение зимой босиком, спанье без постелей, обслуживание самого себя без помощи слуг, скитание ночью и днем по всей стране. Представляется случай проявить чрезвычайную выносливость и на наших гимнопедиях , где приходится преодолевать силу зноя, да и очень многое другое, что перечислять было бы, пожалуй, бесконечно долго.

А ф и н я н и н. Ты говоришь хорошо, лакедемонский гость! Но скажи мне, что будем мы считать мужеством? Лишь борьбу со страхом и страданием, или же и с тоской, с удовольствиями, с ужасными, обольстительными соблазнами, которые делают мягкими, точно воск, души даже и тех людей, что считают себя неприступными?

М е г и л л. Я думаю, что борьбу со всем этим.

А ф и н я н и н. Припомним же предшествующие рассуждения. Клиний утверждал, что и государство, и отдельный человек могут быть ниже самих себя. Не так ли, кносский гость? )

К л и н и й. Разумеется, так.

А ф и н я н и н. Теперь, кого мы назовем дурным: того ли, кто побежден страданиями, или скорее того, кто побежден удовольствиями?

К л и н и й. Мне кажется, последнего. Ведь все мы признаём, что тот, над кем властвуют удовольствия, оказывается ниже самого себя, и притом несравненно более постыдным образом, чём тот, кем владеет страдание.

А ф и н я н и н. Неужели же законодатели Зевса и Аполлона Пифийского своими законами требовали кривого мужества, способного сопротивляться лишь слева, а справа, по отношению к тонким обольщениям, бессильного? Или они требовали и того и другого?

К л и н и й. И того и другого, по-моему.

А ф и н я н и н. Не показать ли нам теперь, какие обычаи в обоих ваших государствах хотя и позволяют не избегать удовольствий, как не избегнешь и страдания, однако умеряют их, принуждая и убеждая, при помощи наград, властвовать над ними? Где именно в законах содержатся те же постановления об удовольствиях, что и об огорчениях? Пусть будет указано, что делает у вас одних и тех же людей одинаково мужественными как по отношению к боли, так и по отношению к удовольствиям и заставляет их побеждать то, что следует побеждать, ничуть не подчиняясь самым близким и трудным врагам.

M e г и л л. Пожалуй, чужеземец, мне не удастся указать на значительные и ясные законы, касающиеся с удовольствий, как я это мог сделать при наличии многих законов, противопоставленных скорби. Но быть может, я смогу указать на кое-какие мелкие узаконения.

К л и н и й. Точно так же и я вряд ли смогу указать на что-либо подобное в критских законах.

А ф и н я н и н. В этом нет ничего удивительного, лучшие из чужеземцев! Однако не станем раздражаться, но отнесемся мягко друг к другу, если кто из нас, желая отыскать истину и высшее благо, подвергнет порицанию что-либо в законах родины.

К л и н и й. Ты прав, афинский гость! Надо тебя послушаться.

А ф и н я н и н. К тому же, это не подошло бы и к нашим летам, Клиний.

К л и н и й. Конечно, нет.

А ф и н я н и н. Надо было бы особо исследовать, правильно ли порицают государственный строй Лакедемона и Крита или же нет. А то, что говорит об этом большинство, я смог бы высказать и, пожалуй, в большей мере, чем вы. Ведь у вас - хотя вообще-то ваши законы составлены Надлежащим образом - в особенности превосходен один закон, запрещающий молодым людям исследовать, что в законах хорошо и что нет, и повелевающий всем единогласно и вполне единодушно соглашаться с тем, что в законах все хорошо, ибо они установлены богами; иные же утверждения вовсе не следует допускать. Если у вас что-либо подобное придет в голову человеку старому, он может высказать свое мнение должностному лицу или человеку своих лет, но только не в присутствии юноши.

К л и н и й. Ты совершенно прав, чужеземец; мне кажется, ты, словно прорицатель, хорошо разгадал тогдашнее намерение законодателя - хотя ты и не был там - и верно его выразил.

А ф и н я н и н. Не правда ли, мы ничуть не погрешим против этого правила, если сами с собой, наедине, станем рассуждать именно об этом? Ведь законодатель позволил это людям нашего возраста, да и к тому же здесь нет молодых людей.

К л и н и й. Это правда. Поэтому смело укажи на слабые стороны наших законов. Ведь нет ничего бесчестного в познании плохого; наоборот, случается, что это служит к исцелению, если принимается благосклонно и без зависти.

А ф и н я н и н. Прекрасно. Однако я не стану порицать ваши законы, прежде чем по мере сил не рассмотрю их основательно. Я только выскажу свои недоумения. Ведь только у вас одних из всех эллинов и известных нам варваров законодатель постановил воздерживаться от величайших удовольствий и забав и не отведывать их. Относительно же страданий и страха он полагал именно так, как мы только что разобрали: если человеку, с малолетства полностью их избегавшему, придется столкнуться с неизбежными трудами, с страхами и огорчениями, он будет обращен в бегств/о и порабощен людьми, во всем этом искушенными” Я полагаю, то же самое мог думать этот законодатель и об удовольствиях. Он должен был сказать самому себе так: “Если граждане с малолетства будут у нас несведущи в самых больших удовольствиях, не станут упражняться в их преодолении, так, чтобы сладостное стремление к удовольствиям не могло побудить их к совершению позорных поступков, то с ними случитс ности превосходен один закон, запрещающий молодым людям исследовать, что в законах хорошо и что нет, и повелевающий всем единогласно и вполне единодушно соглашаться с тем, что в законах все хорошо, ибо они установлены богами; иные же утверждения вовсе не следует допускать. Если у вас что-либо подобное придет в голову человеку старому, он может высказать свое мнение должностному лицу или человеку своих лет, но только не в присутствии юноши.

К л и н и й. Ты совершенно прав, чужеземец; мне кажется, ты, словно прорицатель, хорошо разгадал тогдашнее намерение законодателя - хотя ты и не был там - и верно его выразил.

А ф и н я н и н. Не правда ли, мы ничуть не погрешим против этого правила, если сами с собой, наедине, станем рассуждать именно об этом? Ведь законодатель позволил это людям нашего возраста, да и к тому же здесь нет молодых людей.

К л и н и й. Это правда. Поэтому смело укажи на слабые стороны наших законов. Ведь нет ничего бесчестного в познании плохого; наоборот, случается, что это служит к исцелению, если принимается благосклонно и без зависти.

А ф и н я н и н. Прекрасно. Однако я не стану порицать ваши законы, прежде чем по мере сил не рассмотрю их основательно. Я только выскажу свои недоумения. Ведь только у вас одних из всех эллинов и известных нам варваров законодатель постановил воздерживаться от величайших удовольствий и забав и не отведывать их. Относительно же страданий и страха он полагал именно так, как мы только что разобрали: если человеку, с малолетства полностью их избегавшему, придется столкнуться с неизбежными трудами, со страхами и огорчениями, он будет обращен в бегство и порабощен людьми, во всем этом искушенными» Я полагаю, то же самое мог думать этот законодатель и об удовольствиях. Он должен был сказать самому себе так: «Если граждане с малолетства будут у нас несведущи в самых больших удовольствиях, не станут упражняться в их преодолении, так, чтобы сладостное стремление к удовольствиям не могло побудить их к совершению позорных поступков, то с ними случится то же самое, что и с теми, кто уступает страху. Иным, но еще более постыдным образом подчинятся они тем, кто умеет господствовать над удовольствиями и приобрел потребные для этого навыки, несмотря на то, что иной раз это люди попросту скверные. Душа граждан станет в чем-то рабской и лишь отчасти свободной: они вообще не будут достойны называться свободными и мужественными людьми”.

Итак, смотрите, одобряете ли вы до известной степени что-либо из только что сказанного?

К л и н и й. Твои мысли казались нам убедительными, пока ты их излагал. Однако сразу поверить тебе в столь важных вопросах было бы достойно скорее неразумного юноши.

А ф и н я н и н. Клиний и лакедемонский гость! Если мы продолжим наш разбор в том порядке, какой мы предложили раньше, то есть если после мужества станем говорить о рассудительности, то какую разницу заметим мы между этими государствами и теми, что управляются кое-как? Ведь мы только что заметили разницу между ними в деле войны.

М е г и л л. Это не так-то просто. Пожалуй, сисситии и гимнасии прекрасно изобретены для обеих этих добродетелей.

А ф и н я н и н. По-видимому, чужеземцы, трудно в вопросах государственного устроения установить и на деле, и на словах что-либо бесспорное. Кажется, это подобно тому, как для одного человеческого тела невозможно установить один какой-либо образ жизни, который не оказался бы отчасти для него вредным, отчасти полезным, хотя он один и тот же. Точно так же гимнасии и сисситии во многом приносят пользу государствам еще и поныне; однако в смысле междоусобий они вредны. Это явствует из поступков милетской, беотийской и фурийской молодежи . К тому же, вероятно, эти учреждения извратили не только среди людей, но даже среди животных древний и сообразный с природой закон, касающийся любовных наслаждений. И в этом можно винить прежде всего ваши государства, а также и те из остальных государств, где более всего привились гимнасии. Как бы ни смотреть на подобные вещи, шутливо ли или серьезно, приходится заметить, что наслаждение от соединения мужской природы с женской, влекущего за собой рождение, уделено нам от природы, соединение же мужчины с мужчиной и женщины с женщиной - противоестественно и возникло как дерзкая попытка людей, разнузданных в удовольствиях. Мы все порицаем критян за то, что они выдумали миф о Ганимеде. Так как они были убеждены, что их законы происходят от Зевса, они и сочинили о нем этот миф, чтобы, вслед за богом, срывать плоды и этого наслаждения. Однако распростимся с мифом. Когда люди исследуют законы, почти все рассмотрение вращается вокруг удовольствий и страданий как в государственной жизни, так н в частной. Природа предоставила течь этим двум потокам. Когда из них черпают откуда надо, когда надо и сколько надо, то счастливы одинаково и государство, и частные лица, и всякое живое существо; но когда это делают невежественно, да к тому же и не вовремя, таким людям выпадает на долю иная жизнь.

М е г и л л. Чужеземец! Хоть сказанное тобой в чем-то прекрасно, но мы вместе с тем потеряли дар слова. Что можно сказать на это? Мне все-таки кажется правильным, что лакедемонский законодатель повелевает избегать удовольствий. Что же касается кносских законов, то пусть придет им на помощь Клиний, если ему угодно. Мне кажется, спартанские постановления относительно удовольствий - лучшие в мире. Ибо наш закон изгоняет из пределов страны то, под влиянием чего люди более всего подпадают сильнейшим удовольствиям, бесчинствам и всяческому безрассудству. Ни в селениях, ни в горах, о которых пекутся спартиаты, ты не увидишь нигде пиршеств и того, что после них неудержимо влечет к удовольствиям всякого рода, и каждый, кто встретит пьяного гуляку, сейчас же налагает на него величайшее наказание, которое уж не снимут под предлогом Дионисийских празднеств. А у пас видел я как-то повозки с такими гуляками, да и в Таранте у наших поселенцев видел я во время Дионисий весь город пьяным. У нас же ничего подобного не бывает.

А ф и н я н и н. Все это и тому подобное, лакедемонский гость, достойно похвалы, если только сопровождается известным самообладанием; где же царит распущенность, там это более нелепо. Впрочем, любой афинянин мог бы легко задеть тебя, указав на распущенность ваших женщин. Как в Таранте, так и у нас, и у вас все это может быть разрешено, мне кажется, одним словом: это не плохо, а правильно. Удивленному же чужеземцу, видящему необычное для себя зрелище, всякий может ответить: “Не удивляйся, чужеземец! Таков у нас закон. У вас, быть может, есть закон иной, но о том же самом”. Дорогие друзья, речь идет у нас теперь не о прочих людях, но о добродетели и недостатках самих законодателей. Поэтому разберемся подробнее в вопросе об опьянении. Ведь это обычай немаловажный и требует для своего распознания недюжинного законодателя. Я не говорю о том, надо ли вообще пить вино или нет, но только об опьянении: надо ли относиться к этому, как скифы, персы, карфагеняне, кельты, иберы, ракийцы - все это племена воинственные - или же так, как вы? Как ты говоришь, вы от этого обычая воздерживаетесь полностью, скифы же и фракийцы употребляют вообще несмешанное вино - как сами, так и их жены; они проливают его на свои одежды и считают этот обычай хорошим и счастливым. Персы широко пользуются этим обычаем, да и вообще всей остальной роскошью, которую вы отвергаете, но не так бесчинно, как те.

М е г и л л. Бесценный мой, мы обращаем в бегство всех их, лишь только берем оружие в руки.

А ф и н я н и н. Дорогой мой, не говори так! Ведь сплошь и рядом причины бегства и преследования остаются, да и будут оставаться, невыясненными. Поэтому не стоит ссылаться на победу или поражение в битвах, точно они служат ясным, а не сомнительным показателем обычаев хороших и плохих. Ведь большие государства побеждают в сражениях и порабощают меньшие, как, например, сиракузцы локров (несмотря на то, что последние слывут за обладающих наилучшими в тех местах законами), афиняне - кеосцев ; можно было бы найти тысячи таких примеров. Поэтому отложим в сторону победы и поражения и попытаемся говорить о каждом обычае самом по себе, чтобы убедиться, что одно прекрасно, другое же плохо. Однако прежде всего выслушайте несколько слов, как, по моему мнению, 'надо рассматривать, что хорошо, а что нет в этих обычаях.

М е г и л л. Что ты разумеешь?

А ф и н я н и н. Мне кажется, все, кто готов сразу, лишь только услышит упоминание о каком-либо обычае, порицать его или хвалить, поступают совершенно не так, как надо. Это все равно как если бы кто, лишь только при нем похвалят пшеничный хлеб, стал бы тотчас же ругать хлеб, не допытываясь ни о производимом им действии, ни об его употреблении, а также не зная, каким образом, кому, с какой иной пищей и в каком состоянии надо его употреблять. Так же точно, кажется мне, поступаем мы теперь в наших рассуждениях. Услышав одно лишь упоминание об опьянении, одни тотчас стали его порицать, другие - хвалить; все это совершенно неуместно. Каждый из нас пытался это делать при помощи свидетелей и хвалителей. Одни из нас, опираясь на большинство, полагали, что высказывают господствующее мнение; другие основывались на том, что мы видим, как побеждают в сражениях те, кто не употребляет вина. Однако в свою очередь и это у нас осталось невыясненным. Если мы и каждое из остальных узаконений будем разбирать таким образом, то, по-моему, это будет неразумно. Я хочу говорить о том же самом, то есть об опьянении, но иным образом - тем, который мне кажется надлежащим, если только я смогу выяснить для нас правильный способ исследования всех подобных вопросов. К тому же по этому поводу сотни и тысячи племен находятся в разногласии с вашими двумя государствами и могли бы, пожалуй, словесно с вами сразиться.

М е г и л л. Конечно, если есть какой-либо правильный путь для рассмотрения подобных вопросов, не надо медлить с их обсуждением.

А ф и н я н и н. Давайте рассмотрим это следующим образом: если бы кто стал хвалить разведение коз и само это животное как прекрасное приобретение, а другой, увидев, что козы пасутся на обработанной земле без пастуха и причиняют там вред, стал бы их ругать и порицать также всякое другое живое существо, не имеющее над собой начальника или имеющее его, но плохого, то, скажи, признали бы мы порицание подобного человека хоть сколько-нибудь здравым?

М о г и л л. Конечно, нет.

А ф и н я н и н. Можем ли мы считать начальника корабля пригодным, если он только обладает знанием морского дела, но еще неизвестно, подвержен ли он морской болезни или нет? Что скажешь на это?

М е г и л л. Никоим образом нельзя считать его пригодным, если он обладает кроме своего искусства еще и той слабостью, о которой ты говоришь.

А ф и н я н и н. А начальник войска? Способен ли он начальствовать, если обладает знанием военного дела, но в то же время труслив и при опасностях, опьяненный страхом, страдает головокружением?

М е г и л л. Как можно!

А ф и н я н и н. Но если бы он и не обладал искусством и был бы к тому же трусом?

М е г и л л. Ты говоришь о совершенно негодном человеке, начальнике не над мужчинами, а над какими-то бабами.

А ф и н я н и н. Что же, если кто хвалит или порицает какое-либо сообщество, которое по своей природе должно иметь начальника, чтобы быть полезным, и он никогда не видел правильного руководства и отношений в этом сообществе, но всегда наблюдал его либо в состоянии безначалия, либо с дурными начальниками? Признаем ли мы дельными похвалу или порицание со стороны подобных наблюдателей этих сообществ?

M e г и л л. Как можно! Ведь они никогда не видели ни одного из этих сообществ в правильном действии и не были к ним близки.

А ф и н я н и н. Так имей это в виду! Не признаем ли мы совместно пирующих и самые эти пиршества одним из видов многочисленных этих сообществ?

М е г и л л. Вполне признаем.

А ф и н я н и н. Но разве кто видел когда-нибудь правильный порядок этих пиршеств? Вам-то легко ответить, что никогда и никто. Вам они чужды, у вас они не узаконены. Но я часто бывал на многих пиршествах да и, к слову сказать, много о них расспрашивал; и даже я никогда не видел и не слышал, чтобы какой-либо пир, весь целиком, прошел как следует, - разве только лишь в малой и незначительной своей части; в большинстве же случаев все совершается, так сказать, превратно.

К л и н и й. Что ты этим хочешь сказать, чужеземец? Выразись яснее! Ведь мы, как ты говоришь, даже если нам случится быть на пиру, вряд ли сможем, ввиду нашей неопытности, сразу распознать, что происходит там надлежащим образом, а что - нет.

А ф и н я н и н. Естественно. Но попробуй понять это с помощью моих указаний. Ты понимаешь, что на всяких собраниях, во всяких обществах, каковы бы ни были их занятия, должен быть надлежащий начальник?

К л и н и й. Как же иначе?

А ф и н я н и н. Мы сейчас сказали, что начальник над воинами должен быть мужествен.

К л и н и й. Конечно.

А ф и н я н и н. Мужественный человек менее труса станет тревожиться под влиянием страхов.

К л и н и й. И это так.

А ф и н я н и н. Если было бы какое-то средство поставить во главе войска полководца, совершенно не подверженного страху и смятению, неужто мы не постарались бы изо всех сил сделать это?

К л и н и й. Постарались бы, и очень.

А ф и н я н и н. Теперь же у нас речь не о начальнике войска, место которого на войне, при враждебных столкновениях, но о начальнике дружелюбия и мирных взаимоотношений, наступающих между друзьями.

К л и н и й. Верно.

А ф и н я н и н. Подобного рода общение, особенно если ему сопутствует опьянение, не происходит без шума. Не так ли?

К л и н и й. Разумеется, так!

А ф и н я н и н. Стало быть, и здесь прежде всего должен быть начальник?

К л и н и й. Еще бы! Больше, чем где бы то ни было!

А ф и н я н и н. Не должно ли, если это возможно, поставить таким начальником человека, не склонного к шуму?

К л и н и й. Как же иначе?

А ф и н я н и н. И очевидно, он должен разумно относиться к подобным собраниям. Ведь ему надо не только быть на страже присущей им дружбы, а еще и заботиться об ее укреплении через это общение.

К л и н и й. Совершенно верно.

А ф и н я н и н. Не правда ли, надо ставить начальником над нетрезвыми человека трезвого, мудрого, а не наоборот. Ведь если над нетрезвым будет поставлен пьяный, юный, немудрый начальник, он лишь благодаря очень счастливой случайности не наделает страшных бед.

К л и н и й. Да, это было бы величайшим счастьем.

А ф и н я н и н. Если бы такого рода общения происходили в государствах по мере сил правильно, а кто-то стал бы порицать самый этот обычай, то, быть может, его порицание было бы обоснованно. Если же этот обычай ругают за полнейшее его извращение, то отсюда явствует, что не сознают, во-первых, прирожденной ему неправильности, а во-вторых, того, что все оказывается скверным, если происходит подобным образом, т. е. без трезвого хозяина и распорядителя. Разве ты не замечаешь, что пьяный кормчий и вообще всякий нетрезвый начальник - чем бы он ни распоряжался, - опрокидывает вверх дном корабли, колесницы, войско, - все, чем он управляет.

К л и н и й. Ты молвил истинную правду, гость. Скажи нам еще, что хорошего принесет нам законное и правильное свершение пиров? Как мы сейчас сказали, если войско находится под правильным руководством, то, кто за таким военачальником следует, одерживает победу: а это немалое благо. Точно так же и в остальных случаях. Ну, а правильно поставленные пиршества - какие преимущества дадут они частным лицам или государствам?

А ф и н я н и н. А какие преимущества принесет, могли бы мы спросить, государству один правильно воспитанный мальчик или хорошо поставленный хор? На это мы ответили бы: от одного-то государство получило бы малую пользу. Но если вы спрашиваете вообще, какая выгода государству от воспитания тех, кто воспитан, то нетрудно ответить, что хорошо воспитанные дети легко станут хорошими людьми и, став такими, и все остальное будут делать прекрасно, в том числе и побеждать в битвах врагов. Воспитание ведет и к победе, победа же иной раз - к невоспитанности. Ведь многие, обнаглев из-за одержанных на войне побед, под влиянием этой наглости преисполнены множеством пороков. Воспитание никогда не оказывалось Кадмовым, победы же часто для людей бывают и будут такими.

К л и н и й. Как нам кажется, друг мой, ты утверждаешь, будто совместный досуг во время попоек имеет большую долю в воспитании, если при этом все совершается правильно.

А ф и н я н и н. Так что же?

К л и н и й. А сможешь ли ты затем доказать истинность своего утверждения?

А ф и н я н и н. Доказать, чужеземец, что поистине дело обстоит именно так, мог бы, ввиду частых сомнений, один только бог. Но я охотно укажу, почему, как мне кажется, следует это утверждать. К тому же ведь мы приступили сейчас к рассуждению о законах и государственном устройстве.

К л и н и й. Именно твое мнение по вопросам, вызывающим ныне так много сомнений, мы и хотели бы знать.

А ф и н я н и н. Нам надлежит поступить так. Вы постарайтесь усвоить, а я попробую так или иначе разъяснить свою мысль. Сперва выслушайте вот что: все эллины считают, что наше государство словоохотливо ц многословно, что же касается Лакедемона, то он немногословен, а на Крите развивают скорее многомыслие, чем многословие. Я боюсь, как бы вы не подумали, что о предмете незначительном - об опьянении - я говорю много, распространяясь в длиннейших рассуждениях о столь малозначительной вещи. Однако в рассуждении было бы невозможно с достаточной ясностью охватить вопрос о сообразном с природой исправлении пиршеств, если не принять во внимание правильных основ мусического искусства . Равным образом и мусическое искусство нельзя понять без всего в совокупности воспитания. А все это требует длиннейших рассуждений. Решите же, как нам поступить: не оставить ли пока этот вопрос и не перейти ли к рассмотрению какого-либо другого закона?

M e г и л л. Чужеземец-афинянин! Ты, может быть, не знаешь, что наш отечественный очаг связан узами гостеприимства с вашим государством. Пожалуй, у тех, кто в детстве слышит о том, что он гость такого-то государства, с ранних лет появляется чувство расположения к нему - своей второй родине, - такое же, какое испытываем мы, гости Афин. По крайней мере я испытываю это. Ведь с детства, если я слышал, как лакедемоняне за что-либо порицали или хвалили афинян, говоря: “Вот какое скверное по отношению к нам (или прекрасное) деяние совершило, Мегилл, это ваше государство”, я постоянно спорил, защищая вас, с теми, кто вас порицал. Я всегда был расположен к афинянам, мне и посейчас приятны звуки вашего говора; мне кажется вполне правильным утверждение многих, что хорошие афиняне особенно хороши. Ибо только их добродетель возникает без принуждения, сама собой; божество уделяет им ее, так что в ней поистине нет ничего искусственного. Поэтому не бойся препятствий с моей стороны; выскажи все, что тебе дорого.

К л и н и й. Точно так же, чужеземец, прими и выслушай мое слово, а затем смело говори, что хочешь. Быть может, ты слышал здесь, на Крите, об Эпимениде , этом божественном муже. Он был наш сородич. За десять лет до персидских войн прибыл он в Афины и принес там, согласно прорицанию бога, предписанные богом жертвы. Как раз в то время афиняне опасались персидского нашествия. Он им предсказал, что персы придут не раньше чем через десять лет, а когда придут, будут отражены, вовсе не осуществив своих надежд и потерпев бедствий больше, чем причинив их. С тех пор наши предки заключили с вами союз гостеприимства; отсюда я вытекает мое к вам расположение, а также и моих родителей.

А ф и н я н и н. Вы, как я вижу, готовы меня слушать. С моей же стороны есть желание говорить, но исполнить его не так-то легко; однако попробуем. Прежде всего сообразно с ходом нашего рассуждения определим, что такое воспитание и какова его сила. Ведь мы согласились, что впредь в нашем рассуждении надо идти именно этим путем, покй он не приведет нас к богу вина.

К л и н и й. Конечно, поступим так, если тебе это нравится.

А ф и н я н и н. Я буду разъяснять, что надо разуметь под воспитанием, а вы смотрите, согласны ли вы со мной.

К л и н и й. Говори же!

А ф и н я н и н. Я говорю и утверждаю, что человек, желающий стать достойным в каком бы то ни было деле, должен с ранних лет упражняться, то забавляясь, то всерьез, во всем, что к этому относится. Например, кто хочет стать хорошим земледельцем или домостроителем, должны еще в играх либо обрабатывать землю, либо возводить какие-то детские сооружения. Их воспитатель должен каждому из них дать небольшие орудия - подражания настоящим. Точно так же пусть он сообщит им начатки необходимых знаний, например строителя пусть научит измерять и пользоваться правилом, воина - ездить верхом и так далее, все это путем игры. Пусть он пытается при помощи этих игр направить вкусы и склонности детей к тому занятию, в котором они должны впоследствии достичь совершенства. Самым важным в обучении мы признаём надлежащее воспитание, вносящее в душу играющего ребенка любовь к тому, в чем он, выросши, должен стать знатоком и достичь совершенства. Смотрите же, одобряете ли вы все до сих пор высказанное?

К л и н и й. Вполне.

А ф и н я н и н. Не оставим также без определения того, что мы разумеем под воспитанием. Ведь теперь, порицая или хваля воспитание отдельных лиц, мы называем одних из нас воспитанными, а других - нет, причем иной раз прилагаем это обозначение и к людям, вся воспитанность которых заключается в умении вести мелкую или морскую торговлю и в других подобных сноровках. В нашем рассуждении мы, очевидно, подразумеваем под воспитанием не это, а то, что с детства ведет к добродетели, заставляя человека страстно желать и стремиться стать совершенным гражданином, умеющим справедливо подчиняться или же властвовать. Только это, кажется мне, можно признать воспитанием, согласно данному в нашей беседе определению. Воспитание же, имеющее своим предметом и целью деньги, могущество или какое-нибудь иное искусство, лишенное разума и справедливости, низко и неблагородно, да и вовсе недостойно носить это имя. Мы не станем спорить сами с собой о названиях. Пусть лишь останется в силе наше нынешнее рассуждение, в котором мы согласились, что люди, получившие правильное воспитание, становятся, пожалуй, хорошими, и нельзя недооценивать воспитанность, ибо она - самое прекрасное из того, что имеют лучшие люди. Если же воспитание отклонится от своего пути, но его можно выправить, всякий по мере сил должен это делать в течение всей своей жизни.

К л и н и й. Это верно. Мы согласны с твоими словами.

А ф и н я н и н. Еще раньше мы согласились, что те, кто может властвовать над собой, хороши, а кто нет, дурны.

К л и н и й. Ты вполне прав.

А ф и н я н и н. Давайте повторим яснее, что мы тогда сказали. Позвольте мне, с помощью уподобления, разъяснить вам это по мере сил.

К л и н и й. Пожалуйста.

А ф и н я н и н. Не признаем ли мы, что каждый из нас - это единое целое?

К л и н и й. Да.

А ф и н я н и н. Но каждый имеет в себе двух противоположных и неразумных советчиков: удовольствие и страдание.

К л и н и й. Так оно и есть.

А ф и н я н и н. К ним присоединяются еще мнения относительно будущего, общее имя которым надежда. В частности, ожидание скорби называется страхом, ожидание удовольствия - отвагой. Над всем этим стоит разум, решающий, что из них лучше, что хуже; он-то, став общим установлением государства, получает название закона.

К л и н и й. Хоть я и с трудом за тобой поспеваю, все же считай, что я следую за тобой, и продолжай.

М е г и л л. То же самое испытываю и я.

А ф и н я н и н. Об этом мы станем размышлять так: представим себе, что мы, живые существа, - это чудесные куклы богов, сделанные ими либо для забавы, либо с какой-то серьезной целью: ведь это нам неизвестно; но мы знаем, что внутренние наши состояния, о которых мы говорили, точно шнурки или нити, тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как они противоположны, увлекают нас к противоположным действиям, что и служит разграничением добродетели и порока. Согласно нашему рассуждению, каждый должен постоянно следовать только одному из влечений, ни в чем от него не отклоняясь и оказывая противодействие остальным нитям, а это и есть златое и священное руководство разума, называемое общим законом государства. Остальные нити - железные и грубые; только эта нить нежна, хотя она и златая, остальные же подобны различным видам. Следует постоянно помогать прекраснейшему руководству закона. Ибо разум, будучи прекрасен, кроток и чужд насилия, нуждается в помощниках при своем руководстве, так, чтобы в нас золотой род побеждал остальные роды. Этот миф о том, что мы куклы, способствовал бы сохранению добродетели; как-то яснее стало бы значение выражения “быть сильнее или слабее самого себя”. Что же касается государства и частного человека, то этот последний принял бы за истину слово о руководящих нитях и счел бы нужным жить сообразно ему; государство же, приняв это слово от богов или же от познавшего все это человека, сделает его законом как для своих внутренних отношений, так и при сношениях с остальными государствами. Таким образом, порок и добродетель будут у нас яснее разграничены. Когда это станет нагляднее, то и воспитание и остальные обычаи станут, пожалуй, яснее, в том числе и вопрос о том, стоит ли проводить время, предаваясь вину. Раньше показалось, что по поводу столь незначительного предмета сказано было слишком много слов; теперь же может оказаться, что вопрос этот не так уж недостоин этих длинных рассуждений.

К л и н и й. Прекрасно сказано. Приведем наше рассуждение к достойному концу.

А ф и н я н и н. Итак, скажи: если мы предоставим подобной кукле опьяняться, в какое состояние мы ее приведем?

К л и н и й. Что ты имеешь в виду, спрашивая так?

А ф и н я н и н. Ничего, кроме следующего: что случится, если одно соединится с другим? Попытаюсь еще яснее выразить свою мысль. Я спрашиваю следующее: не делает ли питье вина более сильными удовольствия, страдания, гнев, любовь?

К л и н и й. И даже очень.

А ф и н я н и н. А наши ощущения, память, мнения, мысли? Становятся ли они точно так же сильнее, или же человек, предаваясь чрезмерному пьянству, совершенно лишается их?

К л и н и й. Совершенно лишается.

А ф и н я н и н. Не правда ли, такой человек возвращается к состоянию души, какое ему было свойственно в младенчестве?

К л и н и й. Как же иначе?

А ф и н я н и н. И тогда он всего менее может собой владеть.

К л и н и й. Да, всего менее.

А ф и н я н и н. Но разве это будет не никчемнейший человек?

К л и н и й. Без сомнения.

А ф и н я н и н. Так что, видимо, не одни только старики снова впадают в детство, но также и люди пьяные?

К л и н и й. Ты верно заметил, гость.

А ф и н я н и н. Есть ли доказательство, убеждающее нас, что надо отведать этого обычая, а не избегать его по мере сил?

К л и н и й. Видимо, есть. По крайней мере ты утверждаешь это и даже был готов доказать.

А ф и н я н и н. Ты верно напомнил. Я готов и сейчас это сделать; ведь вы оба выразили живое желание меня слушать.

К л и н и й. Как же нам не желать? Если уж не ради чего иного, так ради удивительного и странного утверждения, будто человеку следует добровольно впадать в самое мерзкое состояние.

А ф и н я н и н. Ты разумеешь состояние души, не так ли?

К л и н и й. Да.

А ф и н я н и н. Ну, а тело, мой друг? Удивимся ли мы, если кто по доброй воле опускается до негодности, худобы, срама, бессилия?

К л и н и й. Как не удивляться!

А ф и н я н и н. Так что же? Станем ли мы думать, будто те, кто обращается к врачам, не знают, что прием лекарств через короткое время сделает их тело надолго таким, что они согласились бы лучше умереть, если бы им предстояло до конца своих дней пребывать в подобном состоянии? И нам известно, что те, кто занимается тяжелыми гимнастическими упражнениями, становятся сперва точно больными.

К л и н и й. Мы все это знаем.

А ф и н я н и н. А также и то, что они добровольно идут на это ради последующей пользы?

К л и н и й. Конечно.

А ф и н я н и н. Но разве не надо и об остальных обычаях мыслить таким же образом?

К л и н и й. Да, надо.

А ф и н я н и н. В том числе и относительно того времяпрепровождения, когда люди предаются вину, если мы только правильно рассмотрели приведенные примеры.

К л и н и й. Без сомнений.

А ф и н я н и н. Итак, если окажется, что вино по своей пользе ничуть не хуже телесных упражнений, то у него будет перед ними еще и то преимущество, что они вначале сопряжены с болью, оно же нет.

К л и н и й. В этом-то ты прав; но я был бы удивлен, если бы мы смогли усмотреть в нем какую-то пользу.

А ф и н я н и н. Вот это мы теперь и должны попытаться разъяснить. Скажи мне, можем ли мы мыслить два чуть ли не противоположных вида страха?

К л и н и й. Какие именно?

А ф и н я н и н. Следующие: мы боимся зол, ожидаемых нами.

К л и н и й. Да.

А ф и н я н и н. Боимся мы нередко и [чужого] мнения - как бы нас не сочли за дурных людей, если мы совершаем или говорим что-либо нехорошее. Этот вид страха мы - да, думаю, что и все, - называем стыдом.

К л и н и й. Без сомнения.

А ф и н я н и н. Вот о каких двух видах страха я го-порил. Из них второй противоположен боли и остальным страхам; равным образом он противоположен и большинству величайших удовольствий.

К л и н и й. Ты совершенно прав.

А ф и н я н и н. Неужели же законодатель - да и всякий мало-мальски полезный человек - не станет благоговейнейшим образом чтить этот страх? И, назвав его совестливостью, не обозначит ли он противоположную ей отвагу как бесстыдство, которое он сочтет величайшим злом для всех как в частной, так и в общественной жизни?

К л и н и й. Ты прав.

А ф и н я н и н. Не правда ли, ничто - если только мы станем сравнивать каждое в отдельности - не доставляет нам столько великих преимуществ, в том числе победы и спасения на войне, как именно этот вид страха. Ведь есть две причины победы: отвага перед неприятелем и страх злого стыда перед друзьями.

К л и н и й. Это так.

А ф и н я н и н. Следовательно, каждый из нас должен стать и бесстрашным, и вместе с тем подверженным страху. Мы уже разобрали, почему это так.

К л и н и й. Да, вполне.

А ф и н я н и н. Желая сделать каждого человека бесстрашным, мы достигнем этого, согласно с законом, тем, что поставим его лицом к лицу со множеством разных страхов.

К л и н и й. Очевидно.

А ф и н я н и н. Ну а если мы хотим вселить в кого-либо справедливый страх? Разве не столкнем мы его с бесстыдством для того, чтобы он наловчился побеждать свои удовольствия? А кто хочет достичь совершенства в мужестве, не должен ли бороться с присущей ему трусостью и не должен ли ее победить? Ведь тот, кто не упражнялся и неопытен в подобной борьбе - все равно, кто бы он ни был, - не станет по отношению к добродетели и наполовину тем, чем он должен бы стать. Кто же может стать вполне рассудительным, - тот ли, кто борется со множеством удовольствий и вожделений, увлекающих к бесстыдным, несправедливым поступкам, и побеждает их разумом, действием и искусством как во время развлечений, так и в серьезных делах, или же тот, кто вовсе не подвержен всему этому?

К л и н и й. Последнее маловероятно.

А ф и н я н и н. Так что же? Дал ли некий бог людям зелье, возбуждающее в них страх, и, чем больше кто станет его пить, тем несчастнее станет он себя считать с каждым глотком? Он будет страшиться и настоящего, и всего будущего, так что даже самый мужественный человек в конце концов будет охвачен ужасом; когда же он выспится и отрезвится, он снова становится самим собой.

К л и н и й. О каком напитке, принятом у людей, можем мы это утверждать, чужеземец?

А ф и н я н и н. Ни о каком. Но если бы такое средство откуда-нибудь взялось, разве не было бы оно полезно законодателю для испытания мужества? Мы могли бы в таком случае сказать ему, например, следующее: “Законодатель, дающий закон критянам или кому-то другому, не хотел бы ты иметь средство испытать своих граждан - их мужество и трусость?”

К л и н и й. Ясно: всякий скажет, что хотел бы.

А ф и н я н и н. “Далее. Хочешь ли ты испытать это средство осторожно и без больших опасностей или же наоборот?”

К л и н и й. И тут любой согласится, что лучше осторожно.

А ф и н я н и н. “Не воспользуешься ли ты этим напитком, чтобы, возбуждая страх и наблюдая, кто каким оказался в таком состоянии, принудить человека стать бесстрашным, прибегая к увещаниям, внушениям и поощрениям и покрывая бесчестием того, кто тебя не послушается и не станет во всем таким, как ты приказал? Не отпустишь ли ты беспрепятственно того, кто хорошо и мужественно упражнялся, а тому, кто делал это плохо, не назначишь ли наказание? Или ты совсем не станешь пользоваться таким напитком, хотя нет никаких поводов его порицать?”

К л и н и й. Как же ему не пользоваться, чужеземец, этим напитком?

А ф и н я н и н. Это было бы, друг мой, легчайшим испытанием в сравнении с нынешними упражнениями в гимнастике. Его можно всегда применить к отдельным лицам, к немногим и вообще к какому угодно числу людей. Если кто-либо из стыдливости считал бы, что не должно показываться, пока не усовершенствуешься, и стал бы наедине упражняться в борьбе со страхом, пользуясь вместо тысячи других средств только этим напитком, он поступил бы правильно. Кто верит самому себе, что он и природой, и своими заботами хорошо подготовлен, тот ничуть не побоится упражняться на виду, вместе со многими сотрапезниками. Он поступит правильно, потому что преодолеет и победит силу неизбежного действия напитка; ни в чем важном он не будет поколеблен непристойностью и вследствие своей добродетели ни в чем не изменится. Но пусть он остерегается излишеств в питье, боясь той победы, какую одерживает этот напиток над всеми людьми.

К л и н и й. Да, чужеземец, поступающий так выказал бы свою рассудительность.

А ф и н я н и н. Скажем же снова законодателю вот что: “Да, о законодатель, ни бог не дал людям такого зелья для возбуждения страха, ни сами мы не изобрели его, - ибо здесь нет речи о магах на пиру. Но напиток, возбуждающий бесстрашие, чрезмерную отвагу, к тому же несвоевременную, недолжную, существует ли он? Или как мы скажем?”

К л и н и й. Существует, скажет он, имея в виду вино.

А ф и н я н и н. “Не есть ли этот напиток полна противоположность первому? Сперва он делает человека, который его пьет, снисходительным к самому себе; и чем больше он его отведывает, тем большими исполняется надеждами на благо и на свою мнимую силу. В конце же концов он преисполняется словесной несдержанностью, точно он мудр, своеволием и всевозможным бесстрашием, так что, не задумываясь, говорит и делает все что угодно. С этим, я думаю, согласится всякий”. '

К л и н и й. Конечно.

А ф и н я н и н. Вспомним еще следующее. Мы сказали, что в наших душах должно воспитывать два чувства: первое - чувство чрезмерной отваги, второе, наоборот, - чрезмерного страха.

К л и н и й. Если не ошибаемся, это то, что ты назвал совестливостью.

А ф и н я н и н. Вы прекрасно помните. Так как мужество и бесстрашие должно развивать среди страха, то спрашивается, не следует ли воспитывать противоположные качества среди того, что противоположно страху?

К л и н и й. Очевидно.

А ф и н я н и н. Итак, по-видимому, в тех состояниях, испытывая которые мы по своей природе становимся смелыми и отважными, и надо упражняться, как можно менее преисполняясь бесстыдством и дерзостью и боясь совершить, испытать или сказать что-либо постыдное.

К л и н и й. Похоже, что так.

А ф и н я н и н. Вот все, что делает нас такими: гнев, страсть, наглость, невежество, корыстолюбие, трусость. Кроме того, еще: богатство, красота, сила и все пьянящее наслаждением и делающее нас безрассудными. Можем ли мы назвать какое-нибудь другое удовольствие, кроме испытания вином и развлечениями, более приспособленное к тому, чтобы сперва только взять пробу, дешевую и безвредную, всех этих состояний, а уж затем чтобы в них упражняться? Конечно, при этом необходимы некоторые предосторожности.
Обсудим же, как лучше испытать сварливую и вялую душу, из которой рождаются тысячи несправедливостей: путем ли личных с ней общений, причем нам будет грозить опасность, или же путем наблюдений на празднестве Дионисий? Чтобы испытать душу человека, побеждаемого любовными наслаждениями, вверим ли мы ему собственных дочерей, сыновей и жен, подвергая опасности самые дорогие для нас существа, только для рассмотрения склада его души? Приводя тысячи подобных примеров, можно было бы говорить бесконечно в пользу того, насколько лучше это безвредное распознавание во время забав. Мы полагаем, ни критяне, ни другой кто не могут сомневаться, что это весьма приличный способ испытать друг друга. К тому же он превосходит остальные способы испытаний своей дешевизной, безопасностью и быстротой.

К л и н и й. Это верно.

А ф и н я н и н. Распознавание же природы и свойств душ было бы одним из самых полезных средств для того искусства, которое о них печется. А мы, я полагаю, признаем, что это относится к искусству государственного правления. Не так ли?

К л и н и й. Несомненно.

 

книга вторая :>