Платон

АПОЛОГИЯ СОКРАТА

После обвинительных речей

 

17

Как подействовали мои обвинители[1 ] на вас, афиняне[2 ], я не знаю, а я  из-за  них, право, чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они говорили. Впрочем, верного - то они, собственно говоря, ничего не сказали. Из множества их поклепов всего больше удивился я одному: они утверждали, будто вам следует остерегаться, как бы я вас не провел своим уменьем говорить.

b

Но, по-моему, верх бесстыдства с их стороны - не смущаться тем, что они тотчас же будут опровергнуты мной на деле, чуть только обнаружится, что я вовсе не силен в красноречии, - конечно, если только они не считают сильным в красноречии того, кто говорит правду; если они это разумеют, тогда я готов согласиться, что я  -  оратор, однако не на их образец. Они, повторяю, не сказали ни слова правды, а от меня вы услышите всю правду.

с

Только, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите разнаряженной речи, украшенной, как у них, разными оборотами и выражениями; я буду говорить просто, первыми попавшимися словами  -  ведь я убежден в правоте моих слов, -  и пусть никто из вас не ждет ничего другого; да и не пристало бы мне в моем возрасте выступать перед вами, афиняне, наподобие юноши, с сочиненной речью.

d

Но только я очень прошу вас и умоляю, афиняне, вот о чем: услышавши, что я защищаюсь теми же словами[3 ], какими привык говорить и на площади у меняльных лавок[4 ], где многие из вас слыхали меня, и в других местах, не удивляйтесь и не поднимайте  из-за  этого шума. Дело обстоит так: я теперь в первый раз привлечен к суду, а мне уже исполнилось семьдесят лет[5 ], и в здешнем языке я несведущ, словно чужеземец.

18

Ведь вы извинили бы меня, если бы я был в самом деле чужеземцем и говорил бы на том языке и тем складом речи, к которым привык с детства, точно так же и теперь я, по - моему, вправе просить у вас позволения говорить по моему обычаю  -  хорош ли он или нехорош  -  и еще прошу обращать внимание только на то, правду ли я говорю или нет; в этом ведь достоинство судьи, долг же оратора  -  говорить правду.

Два рода обвинителей

 

И вот правильно будет, афиняне, если сперва я буду защищаться против прежних ложных обвинений и против первых моих обвинителей[6 ], а уж потом против теперешних обвинений и теперешних обвинителей.

b

Меня многие обвиняли перед вами и раньше, много уже лет, и все - таки ничего истинного они не сказали; их - то я опасаюсь больше, чем Анита с его сообщниками, хотя и эти тоже страшны. Но те страшнее, афиняне! Они восстанавливали против меня очень многих из вас, когда вы были еще детьми, и внушали вам против меня обвинение, в котором не было ни слова правды: будто бы есть некто Сократ, человек мудрый[7 ], который испытует и исследует все, что над землею, и все, что под землею[8 ], и выдает ложь за правду.

c

Вот эти-то люди, афиняне, пустившие такую молву, - самые страшные мои обвинители, потому что слушающие их думают, будто тот, кто исследует подобные вещи, и богов не признает. Кроме того, обвинителей этих много, и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами тогда, когда по возрасту вы всему могли поверить, ибо некоторые из вас были еще детьми или подростками, и обвиняли они заочно: оправдываться было некому.

d

Но всего нелепее то, что и по имени-то их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот только случится среди них какой-нибудь сочинитель комедий[9 ]. Ну а все те, которые восстанавливали вас против меня по зависти и по злобе или потому, что сами поверили наветам, а затем стали убеждать других, они совершенно недосягаемы, их нельзя вызвать сюда, на суд, нельзя никого из них опровергнуть, и приходится попросту сражаться с тенями:

e

защищаться и опровергать, когда никто не возражает. Поэтому признайте и вы, что у меня, как я сказал, два рода обвинителей: одни обвинили меня теперь, а другие давно  -  о них я только что упомянул,  -  и согласитесь, что сперва я должен защищаться против первых: ведь вы слыхали их обвинения и раньше, и притом много чаще, чем нынешних обвинителей.

Критика прежних обвинителей

19

Стало быть, афиняне, мне следует защищаться и постараться в малое время опровергнуть клевету, которая уже много времени держится среди вас. Желал бы я, чтобы это осуществилось на благо и вам и мне,  -  чего же еще я могу достичь своей защитой? Только я думаю, что это трудно, и для меня вовсе не тайна, каково это дело. Пусть оно идет, впрочем, как угодно богу[10 ], а закону следует повиноваться -  приходится оправдываться.

b

Разберем же с самого начала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне дурная молва, полагаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Ну, хорошо. В каких именно выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привести их обвинение, словно присягу действительных обвинителей: Сократ преступает закон и попусту усердствует, испытуя то, что под землею, и то, что в небесах, выдавая ложь за правду и других научая тому же.

c

Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами все видели в комедии Аристофана[11 ], как какой - то Сократ болтается там в корзинке и говорит, что он гуляет по воздуху; и еще он мелет там много разного вздору, в котором я ничего не смыслю.

d

Говорю я это не в укор подобной науке и тому, кто достиг мудрости в подобных вещах, - недоставало, чтобы Мелет привлек меня к суду еще и за это!  -  ведь это, афиняне, нисколько меня не касается. В свидетели я могу привести очень многих из вас самих и требую, чтобы это дело обсудили между собою все, кто когда - либо слышал мои беседы, -  ведь среди вас много таких. Спросите друг у друга, слыхал ли кто из вас когда-нибудь, чтобы я хоть что - то говорил о подобных вещах, и тогда вы узнаете, что столь же несправедливо и все остальное, что обо мне говорят.

e

Но ничего такого не было, а если вы слышали от кого-нибудь, будто я берусь воспитывать людей и зарабатываю этим деньги[12 ], так это тоже неправда, хотя, по-моему, это дело хорошее, если кто способен воспитывать людей, как, например, леонтиец Горгий, кеосец Продик, элидец Гиппий[13 ]. Все они, афиняне, разъезжают по городам и убеждают юношей  -  хотя те могут даром пользоваться наставлениями любого из своих сограждан  -  бросить своих учителей и поступить к ним в ученики, принося им и деньги, и благодарность.

20

Есть здесь и другой мудрец, приехавший, как я узнал, с Пароса[14 ]. Встретился мне как - то человек, который переплатил софистам денег больше, чем все остальные, вместе взятые,  -  Каллий, сын Гиппоника[15 ]; я и спросил его,  -  а у него двое сыновей:  -  Каллий! Если бы твои сыновья были жеребята или бычки и нам предстояло бы нанять для них опытного человека, который сделал бы их еще лучше, усовершенствовав присущие им добрые качества, то это был бы какой-нибудь наездник или земледелец; ну а теперь, раз они люди, кого ты думаешь взять для них в воспитатели?

b

Кто знаток подобной добродетели, человеческой или гражданской? Полагаю, ты об этом подумал, раз у тебя сыновья. Есть ли такой человек или нет?

 -  Конечно, есть.

 -  Кто же это? Откуда он и сколько берет за обучение?

 -  Это Эвен,  -  отвечал Каллий,  -  он с Пароса, а берет по пяти мин 16, Сократ.  

c

И подумал я, как счастлив этот Эвен, если он в самом деле обладает таким искусством и так недорого берет за обучение. Я бы сам чванился и гордился, если бы был искусен в этом деле; только ведь я не искусен, афиняне!

Может быть,  кто-нибудь из вас возразит: «Однако, Сократ, чем же ты занимаешься? Откуда на тебя эта клевета? Наверное, если бы ты не занимался не тем, чем все люди, и не поступал бы иначе, чем большинство из нас, то и не возникло бы столько слухов и толков. Скажи нам, в чем тут дело, чтобы нам зря не выдумывать».

d

Вот это, мне кажется, правильно, и я постараюсь вам показать, что именно дало мне известность и навлекло на меня клевету. Слушайте же. Быть может, кому-нибудь из вас покажется, что я шучу, но будьте уверены, что я скажу вам всю правду.

Я, афиняне, приобрел эту известность лишь благодаря некоей мудрости. Какая же это такая мудрость? Та мудрость, что, вероятно, свойственна всякому человеку.

e

Ею я, пожалуй, в самом деле обладаю, а те, о которых я сейчас говорил, видно, мудры какой-то особой мудростью, превосходящей человеческую, уж не знаю, как ее и назвать. Что до меня, то я ее не понимаю, а кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы оклеветать меня.

Прошу вас, не шумите, афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высокомерно. Не от себя буду я говорить, а сошлюсь на того, кто пользуется вашим доверием. В свидетели моей мудрости, если есть у меня какая - то мудрость, я приведу вам дельфийского бога[17 ].

21

Вы ведь знаете Херефонта[18 ]  -  он смолоду был моим другом и другом многих из вас, он разделял с вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Прибыв однажды в Дельфы, осмелился он обратиться к оракулу с таким вопросом...

Я вам сказал: не шумите, афиняне!

... вот Херефонт и спросил, есть ли кто на свете мудрее меня, и Пифия[19 ] ответила ему, что никого нет мудрее. И хотя самого Херефонта уже нет в живых, но вот брат его[20 ], здесь присутствующий, засвидетельствует вам, что это так.

b

Смотрите, ради чего я это говорю: ведь мое намерение  -  объяснить вам, откуда пошла клевета на меня.

Услыхав про это, стал я размышлять сам с собою таким образом: «Что хотел сказать бог и что он подразумевает? Потому что я сам, конечно, нимало не считаю себя мудрым.

Что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не лжет же он: не пристало ему это».

c

Долго недоумевал я, что же бог хотел сказать, потом весьма неохотно прибегнул к такому способу решения: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что уж где-где, а тут я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу: «Вот этот мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым». Но когда я присмотрелся к этому человеку,  -  называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что тот, наблюдая которого, я составил такое впечатление, был одним из государственных людей, афиняне,  -  так вот я, когда побеседовал с ним, решил, что этот человек только кажется мудрым и многим другим людям, и особенно самому себе, но на самом деле не мудр.

d

Потом я попробовал показать ему, что он только мнит себя мудрым, а на самом деле этого нет.  из-за  того - то и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого - то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего хорошего и дельного не знаем, но он, не зная, воображает, будто что - то знает, а я если уж не знаю, то и не воображаю.

e

На такую - то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я коли ничего не знаю, то и не воображаю, будто знаю. Оттуда я пошел к другому, из тех, которые казались мудрее первого, и увидал то же самое: и здесь возненавидели меня и сам он, и многие другие. После стал я уже ходить подряд. Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался и боялся этого, но в то же время мне казалось, что слова оракула необходимо ставить выше всего.

22

Чтобы понять смысл прорицания, надо было обойти всех, кто слывет знающим что - либо. И, клянусь собакой[21 ], афиняне, должен вам сказать правду, я вынес вот какое

впечатление: те, что пользуются самой большой славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не лишенными всякого разума, а другие, те, что считаются похуже, напротив, более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я труд какой-то нес, и все только для того, чтобы убедиться в непреложности прорицания.

b

После государственных людей ходил я к поэтам  -  и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, - чтобы хоть тут уличить себя в том, что я невежественнее их. Брал я те из их творений, которые, как мне казалось,

всего тщательнее ими обработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, научиться от них кое - чему. Стыдно мне, афиняне, сказать вам правду, а сказать все - таки следует. Одним словом, чуть ли не все там присутствовавшие лучше могли бы объяснить творчество этих поэтов, чем они сами.

c

Таким образом, и о поэтах я узнал в короткое время, что не благодаря мудрости могут они творить то, что творят, но благодаря некоей природной способности, как бы в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят[22 ]. Нечто подобное, как мне показалось, испытывают и поэты; в то же время я заметил, что  из-за  своего поэтического дарования они считают себя мудрейшими из людей и во всем прочем, а на деле это не так. Ушел я и от них, думая, что превосхожу их тем же самым, чем и государственных людей.

d

Наконец, пошел я к тем, кто занимается ручным трудом. Я сознавал, что сам, попросту говоря, ничего не умею, зато был уверен, что уж среди них найду таких, кто знает много хорошего. Тут я не ошибся; в самом деле, они умели делать то, чего я не умел, и в этом были мудрее меня. Но, афиняне, мне показалось, что их промах был в том же, в чем и у поэтов; оттого что они были хорошими мастерами, каждый из них считал себя самым мудрым также и во всем прочем, даже в самых важных вопросах, и это заблуждение заслоняло собою ту мудрость, какая у них была;

e

так что, желая оправдать слова оракула, я спрашивал себя, что бы я для себя предпочел: оставаться ли таким, как есть, и не быть ни мудрым их мудростью, ни невежественным их невежеством, или же, как они, быть и мудрым, и невежественным.

И я отвечал самому себе и оракулу, что лучше уж мне оставаться как есть.

23

 Из-за  этой самой проверки, афиняне, с одной стороны, многие меня возненавидели так, что сильней и глубже и нельзя ненавидеть, отчего и возникло множество наветов, а с другой стороны, начали мне давать прозвание мудреца, потому что присутствовавшие каждый раз думали, будто если я доказываю, что кто - то в чем - то не мудр, то сам я в этом весьма мудр.

b

 А в сущности, афиняне, мудрым - то оказывается бог, и своим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе даже ничего, и, кажет­ся, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем ради примера, все равно как если бы он сказал: «Из вас, люди, всего мудрее тот, кто подобно Со­крату знает, что ничего поистине не стоит его мудрость».

Я и посейчас брожу повсюду - все выискиваю и допы­тываюсь по слову бога, нельзя ли мне признать мудрым кого–нибудь из граждан или чужеземцев; и всякий раз, как это мне не удается, я, чтобы подтвердить изречение бо­га, всем показываю, что этот человек не мудр.

c

Вот чем я занимался, поэтому не было у меня досуга заняться каким-нибудь достойным упоминания делом, общественным или домашним; так и дошел я до крайней бедности[23 ]  из-за служения богу.

Кроме, того, следующие за мною по собственному по­чину молодые люди, те, у кого вдоволь досуга, сыновья са­мых богатых граждан, рады бывают послушать, как я испытываю людей, и часто подражают мне сами, принимаясь испытывать других, и, я полагаю, они в избытке находят людей, которые думают, будто они что - то знают, а на деле знают мало или вовсе ничего.

d

От этого те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя, а на меня и говорят, что есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который портит молодежь. А когда их спросят, что же он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать, и, чтобы скрыть свое затруднение, говорят о том, что вообще принято говорить обо всех, кто философствует: и что, мол, «[ищут] в небесах и под землею», и что «богов не признают», и «ложь выда­ют за правду».

e

А правду им не очень - то хочется сказать, я думаю, потому, что тогда обнаружилось бы, что они только прикидываются, будто что-то знают, а на деле ничего не знают. А так как они, по-моему, честолюбивы, сильны, многочисленны и говорят обо мне упорно и убедительно, то давно уже прожужжали вам уши клеветой на меня.

24

Вот почему накинулись на меня и Мелет, и Анит, и Ли­кон; Мелет негодует на меня из-за поэтов, Анит — из-за ремесленников, а Ликон —  из-за ораторов. Так что я удивился бы, как говорил вначале, если бы оказался в силах опро­вергнуть перед вами в такое короткое время эту разросшуюся клевету.

Вот вам, афиняне, правда, как она есть, и говорю я вам ее без утайки, не умалчивая ни о важном, ни о пустяках. Хотя я почти уверен, что тем самым я вызываю ненависть, но как раз это и служит доказательством, что я говорю правду, и что в этом–то и состоит клевета на меня, и именно таковы ее причины.

b

И когда бы вы ни стали расследовать мое дело, теперь или потом, всегда вы найдете, что это так.

Критика новых обвинителей

Что касается первых моих обвините­лей, этой моей защиты будет для вас достаточно; а теперь я постараюсь за­щитить себя от Мелета, человека хорошего и любящего наш город[24 ], как он уверяет, и от остальных обвинителей. Они совсем не то, что прежние наши обвинители, поэтому вспомним, в чем состоит их обвинение, выставленное под присягой. Оно гласит примерно так: «Сократ преступает законы тем, что портит молодежь, не признает богов, которых признает город, а признает знамения каких–то новых гениев».Таково обвинение[25 ]. Рассмотрим же это обвинение по порядку.

c

Там говорится, что я преступно порчу молодежь, а я, афиняне, утверждаю, что преступно действует Мелет, по­тому что он шутит серьезными вещами и легкомысленно вызывает людей в суд, делая вид, что он заботится и печа­лится о вещах, до которых ему никогда не было никакого дела; а что это так, я постараюсь показать и вам.

d

Подойди сюда, Мелет, и скажи[26 ]: не правда ли, ты считаешь очень важным, чтобы молодые люди становились все лучше и лучше?

- Конечно.

- В таком случае скажи ты всем здесь присутствую­щим, кто делает их лучше? Очевидно, ты знаешь, коли за­ботишься об этом. Развратителя ты нашел, как ты гово­ришь: ты вытребовал меня на суд и обвиняешь; а назови-­ка теперь того, кто делает их лучше, напомни им, кто это. Вот видишь, Мелет, ты молчишь и не знаешь, что сказать. И тебе не стыдно? И это, по-твоему, недостаточное доказа­тельство моих слов, что тебе нет до этого никакого дела? Однако, добрый человек, говори же: кто делает их лучше?

- Законы.

e

- Да не об этом я спрашиваю, любезнейший, а кто эти люди: ведь они прежде всего и их знают, эти законы.

- А вот они, Сократ, - судьи.

- Что ты говоришь, Мелет! Вот эти самые люди спо­собны воспитывать юношей и делать их лучше?

- Как нельзя более.

- Все? Или одни из них способны, а другие - нет?

- Все.

- Хорошо же ты говоришь, клянусь Герой[27 ] , и какое изобилие людей, полезных для других! Ну а вот эти, кто нас сейчас слушает, они делают юношей лучше или нет?

25

- И они тоже.

- А члены Совета?

- Да, и члены Совета. 27а

- Но в таком случае, Мелет, уж не портят ли юношей те, что участвуют в Народном собрании? Или и те тоже, все до единого, делают их лучше?

- И те тоже.

- По-видимому, значит, кроме меня, все афиняне дела­ют их безупречными, только я один порчу. Ты это хочешь сказать?

- Как раз это самое.

b

- Большое же ты мне, однако, приписываешь несчастье. Но ответь-ка мне:  по-твоему, так же бывает и с коня­ми – все делают их лучше, а портит кто-нибудь один? Или же совсем напротив, сделать их лучше способен  кто-нибудь один или очень немногие, именно наездники, а все прочие, когда имеют дело с конями и пользуются ими, только пор­тят их? Не бывает ли, Мелет, точно так же не только с конями, но и со всеми другими животными? Конечно, это так, согласны ли ты и Анит с этим или не согласны: по­тому что было бы удивительное счастье для юношей, если бы их портил только один, остальные же приносили бы им пользу.

c

Впрочем, Мелет, ты достаточно показал, что никогда не заботился о юношах, и ясно обнаруживаешь свое небрежение; тебе нет никакого дела до того,  из-за  чего ты вытребовал меня на суд.  

Еще вот что, Мелет, скажи нам, ради Зевса: лучше ли жить среди честных граждан или дурных? Отвечай, дру­жище! Ведь это совсем не трудный вопрос. Не причиняют ли дурные люди зло тем, кто постоянно вблизи них, а хо­рошие не приносят ли благо?

— Конечно.

d

—Так найдется ли кто-нибудь, кто предпочел бы, чтобы окружающие вредили ему, а не приносили пользу? Отве­чай, добрый человек: ведь и закон предписывает отвечать. Неужто  кто-нибудь желает, чтобы ему вредили?

— Конечно, нет.

—Ну вот. А привел ты меня сюда как человека, который портит и ухудшает юношей умышленно или неумышленно?

— Умышленно.

e

— Как же это так, Мелет? Ты, такой молодой, настолько мудрее меня, что тебе уже известно, что злые люди причиняют тем, кто к ним всех ближе, какое-нибудь зло, а доб­рые — добро, между тем я, такой старый, до того невеже­ствен, что не знаю даже, что если я кого-нибудь из окружа­ющих сделаю негодяем, то мне придется опасаться, как бы он не сделал мне зла, — и вот такое огромное зло я творю умышленно, как ты утверждаешь. В этом я тебе не пове­рю, Мелет; да и никто другой, я думаю, не поверит.

26

Но или я не порчу, или если порчу, то неумышленно; таким образом, у тебя выходит ложь в обоих случаях. Если же я порчу неумышленно, то за такие неумышленные проступ­ки следует по закону не вызывать сюда, а частным образом наставлять и увещевать. Ведь ясно, что, уразумевши все, я перестану делать то, что делаю неумышленно. Ты же меня избегал, не хотел научить и вызвал сюда, куда по закону следует приводить тех, кто нуждается в наказании, а не в поучении.

b

Уже из этого ясно, афиняне, что Мелету, как я говорил, никогда не было до этих вещей никакого дела.

Все-таки ты нам скажи, Мелет, каким образом, по-твоему, порчу я молодежь? Очевидно, судя по доносу, который ты на меня подал, потому, что я учу не признавать богов, которых признает город, и признавать другие, новые бо­жества? Не это ли ты хотел сказать, говоря, что я порчу своим учением?

- Вот именно это.

c

- Так ради них, Мелет, ради этих богов, о которых теперь идет речь, скажи еще яснее и для меня, и для этих вот людей. Ведь я не могу понять, что ты хочешь сказать: то ли я учу признавать неких богов, а следовательно, и сам признаю существование богов, так что я не совсем безбожник и не в этом мое преступление, а только в том, что я учу признавать не тех богов, которых признает город, но дру­гих, и в том-то ты меня и обвиняешь, что я признаю других богов; то ли, по твоим словам, я вообще не признаю богов, и не только сам не признаю, но и других этому научаю.

- Вот именно, я и говорю, что ты вообще не признаешь богов.

d

- Удивительный ты человек, Мелет! Зачем ты это го­воришь? Значит, я не признаю богами ни Солнце, ни Луну, как признают прочие люди?

- Право же, так, судьи, потому что он утверждает, что Солнце — камень, а Луна — земля.

- Анаксагора[28 ], стало быть, ты обвиняешь, друг мой Мелет, и так презираешь судей и считаешь их столь без­грамотными, что думаешь, будтоим неизвестно, что книги Анаксагора из Клазомен переполнены такими утвержде­ниями?

e

А молодые люди, оказывается, узнают это от меня, когда могут узнать тоже самое, заплативши в орхестре са­мое большее драхму[29 ], и потом осмеять Сократа, если он станет приписывать себе эти мысли, к тому же еще столь нелепые! Но скажи, ради Зевса, так-таки я,  по-твоему, и считаю, что нет никакого бога?

— Клянусь Зевсом, никакого.

— Это невероятно, Мелет, да мне кажется, ты и сам это­му не веришь. По-моему, афиняне, он — большой наглец и озорник и подал на меня эту жалобу просто по наглости и невоздержности, да еще по молодости лет.

27

Похоже, что он  пробовал сочинить загадку: «Заметит ли Сократ, наш муд­рец, что я шучу и противоречу сам себе, или мне удастся провести и его, и прочих слушателей?» Потому что, мне кажется, в своем доносе он сам себе противоречит, все равно как если бы он сказал: «Сократ нарушает закон тем, что не признает богов, а признает богов». Ведь это же шутка!

b

Посмотрите вместе со мной, афиняне, так ли он это говорит, как мне кажется. Ты, Мелет, отвечай нам, а вы помните, о чем я вас просил в начале, — не шуметь, если я буду говорить по-своему.

Есть ли, Мелет, на свете такой человек, который де­ла людские признавал бы, а людей не признавал? Только пусть он отвечает, афиняне, а не шумит по всякому поводу. Есть ли на свете  кто-нибудь, кто бы коней не признавал, а верховую езду признавал? Или флейтистов бы не призна­вал, а игру на флейте признавал? Не существует такого, Мелет, превосходнейший человек! Если ты не желаешь от­вечать, то я скажу это тебе и всем присутствующим.

c

Но ответь хоть вот на что: бывает ли, чтобы  кто-нибудь при­знавал знамения гениев[29a], а самих гениев не признавал?

— Нет, не бывает.

— Наконец-то! Как это хорошо, что афиняне тебя заста­вили отвечать! Итак, ты утверждаешь, что знамения гени­ев я признаю и других учу узнавать их, все равно - новые ли они или древние; значит, по твоим словам, я знамения гениев признаю, и в своей жалобе ты подтвердил это клят­вою. Если же я признаю знамения гениев, то мне уж никак нельзя не признавать их самих. Разве не так? Конечно, так. Полагаю, что ты согласен, раз не отвечаешь.

d

А не считаем мы гениев либо богами, либо детьми богов? Да или нет?

- Конечно, считаем.

- Итак, если гениев я признаю, с чем ты согласен, а гении — это некие боги, то и выходит так, как я сказал: ты шутишь и предлагаешь загадку, утверждая, что я не признаю богов и в то же время признаю их, потому что гениев–то я признаю. С другой стороны, если гении — это как бы побочные дети богов, от нимф или от кого-нибудь еще, как гласят предания, то какой же человек, признавая детей богов, не будет признавать самих богов?

e

Это было  бы так же нелепо, как если бы  кто-нибудь признавал, что существуют мулы — потомство лошадей и ослов, а что су­ществуют лошади и ослы — не признавал бы. Нет, Мелет, не может быть, чтобы ты подал это обвинение иначе как же­лая испытать нас, или же ты уже просто не знал, в каком бы действительном преступлении меня обвинить... Но уве­рить людей, у которых есть хоть немного ума, в том, будто возможно признавать знамения гениев и богов и вместе с тем не признавать ни гениев, ни богов, ни героев, — это тебе никак не удастся.

28

Впрочем, афиняне, что я не виновен в том, в чем меня  обвиняет Мелет, это, пожалуй, не требует дальнейших до­казательств — довольно будет сказанного. А что у многих возникло против меня сильное ожесточение, о чем я и гово­рил в начале, это, будьте уверены, истинная правда. И если что погубит меня, так именно это: не Мелет и не Анит, а клевета и недоброжелательство многих —то, что погубило уже немало честных людей и, думаю, еще погубит.

b

Рассчи­тывать, что дело на мне остановится, нет никаких основа­ний.

Сократ о самом себе

Но пожалуй,  кто-нибудь скажет: «Не стыдно ли было тебе, Сократ, зани­маться таким делом, которое грозит тебе теперь смертью?»

На это я по справедливости могу возразить:«Нехорошо ты это говоришь, друг мой, будто человеку, который прино­сит хотя бы маленькую пользу, следует принимать в расчет жизнь или смерть, а не смотреть во всяком деле только на то, делает ли он что - то справедливое или несправедливое, что-то достойное доброго человека или злого.

с

Плохими, по твоему рассуждению, окажутся все те полубоги, что па­ли под Троей, в том числе и сын Фетиды. Он из страха сделать что-нибудь постыдное до того презирал опасность, что, когда мать его, богиня, видя, что он стремится убить Гектора, сказала ему, помнится, так: «Дитя мое, если ты отомстишь за убийство друга твоего Патрокла и убьешь Гектора, то сам умрешь: “Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован”»,— то он, услыхав это, не посмотрел на смерть и опасность — он гораздо больше страшился жить трусом, не отомстив за друзей.

d

«Умереть бы,— сказал он, — мне тотчас же, покарав обидчика, только бы не оставаться еще здесь, у кораблей дуговидных, посмешищем для наро­да и бременем для земли»[30 ] . Неужели ты думаешь, что он остерегался смерти и опасности?»

Поистине, афиняне, дело обстоит так: где кто занял ме­сто в строю, находя его самым лучшим для себя, или где кого поставил начальник, тот там, по моему мнению, и должен оставаться, несмотря на опасность, пренебрегая и смертью, и всем, кроме позора.

e

А если бы после того, как меня ставили в строй начальники, выбранные вами, чтобы распоряжаться мной,— так было под Потидеей, под Амфи­полем и под Делием[31 ] ,— и после того как я подобно любо­му другому оставался в строю, куда они меня поставили, и подвергался  смертельной опасности, — если бы теперь, когда меня бог поставил в строй, обязав, как я полагаю, жить, занимаясь философией и испытуя самого себя и людей, я бы вдруг испугался смерти или еще чего-нибудь и покинул строй, это был бы ужасный проступок.

29

И за этот просту­пок меня в самом деле можно было бы по справедливости привлечь к суду и обвинить в том, что я не признаю бо­гов, так как не слушаюсь прорицаний, боюсь смерти и воображаю себя мудрецом, не будучи мудрым. Ведь бояться смерти, афиняне,— это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она для челове­ка величайшее из благ, между тем ее боятся, словно знают наверное, что она — величайшее из зол.

b

Но не самое ли по­зорное невежество — воображать, будто знаешь то, чего не знаешь? Я, афиняне, этим, пожалуй, и отличаюсь от боль­шинства людей, и если я кому и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде[32 ] , я так и считаю, что не знаю. А что нарушать закон и не пови­новаться тому, кто лучше меня, будь то бог или человек, нехорошо и постыдно, это я знаю. Поэтому неизвестного, которое может оказаться и благом, я никогда не стану бояться и избегать больше, чем того, что заведомо есть зло.

c

Даже если бы вы меня теперь отпустили, не послушав Анита, который говорил, что мне с самого начала не сле­довало приходить сюда, а уж раз я пришел, то нельзя не казнить меня, и внушал вам, что если я избегну наказания, то сыновья ваши, занимаясь тем, чему учит Сократ, испор­тятся уже в конец все до единого, — даже если бы выска­зали мне:

d

«На этот раз, Сократ, мы не послушаемся Анита и отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты больше уже не занимался этими исследованиями и оставил философию, а если еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь уме­реть», — так вот, повторяю, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам сказал:

«Я вам предан, афиняне, и люблю вас, но слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока я дышу и остаюсь в си­лах, не перестану философствовать, уговаривать и убеж­дать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю:

e

“Ты, лучший из людей, раз ты афинянин, гражданин величайшего города, больше всех прославленного мудростью и могуществом, не стыдно ли тебе заботиться о деньгах, чтобы их у тебя было как мож­но больше, о славе и о почестях, а о разуме, об истине и о душе своей не заботиться и не помышлять, чтобы она бы­ла как можно лучше?”

30

И если кто из вас станет спорить и утверждать, что он заботится, то я не отстану и не уйду от него тотчас же, а буду его расспрашивать, испытывать, уличать, и, если мне покажется, что в нем нет добродетели, а он только говорит, что она есть, я буду попрекать его за то, что он самое дорогое ни во что не ценит, а плохое ценит дороже всего. Так я буду поступать со всяким, кого только встречу, с молодым и старым, с чужеземцами и с вами — с вами особенно, жители Афин, потому что вы мне ближе по крови. Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение богу.

b

Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, и молодого, и старого, заботиться прежде и сильнее всего не о теле и не о деньгах, но о душе, что­бы она была как можно лучше: я говорю, что не от денег рождается добродетель, а от добродетели бывают у людей и деньги, и все прочие блага как в частной жизни, так и в общественной. Если такими речами я порчу юношей, то это, конечно, вредно. А кто утверждает, что я говорю не это, но что-нибудь другое, тот говорит ложь. Вот почему я могу вам сказать: “Афиняне, послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет, но поступать иначе я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз”».

Не шумите, афиняне, исполните мою просьбу: не шу­меть, что бы я ни сказал, а слушать; я думаю, вам будет полезно послушать меня. Я намерен сказать вам и еще кое-­что, от чего вы, пожалуй, подымете крик, только вы нико­им образом этого не делайте.

Будьте уверены, что если вы меня, такого, каков я есть, казните, то вы больше повредите самим себе, чем мне. Мне -то ведь не будет никакого вреда ни от Мелета, ни от Ани­та — да они и не могут мне повредить, потому что я не думаю, чтобы худшему было позволено вредить лучшему.

d

Ра­зумеется, он может убить, или изгнать, или обесчестить. Он или еще кто-нибудь, пожалуй, считают это большим злом, но я не считаю: по-моему, гораздо большее зло то, что он теперь делает, пытаясь несправедливо осудить человека на смерть. Таким образом, афиняне, я защищаюсь теперь вовсе не ради себя, как это может казаться, а ради вас, чтобы вам, осудив меня на смерть, не лишиться дара, который вы получили от бога.

e

Ведь если вы меня казните, вам нелег­ко будет найти еще такого человека, который попросту — хоть и смешно сказать — приставлен богом к нашему горо­ду, как к коню, большому и благородному, но обленивше­муся от тучности и нуждающемуся в том, чтобы его под­гонял какой-нибудь овод.

31

Вот, по-моему, бог и послал меняв этот город, чтобы я, целый день носясь повсюду, каждо­го из вас будил, уговаривал, упрекал непрестанно. Другого такого вам нелегко будет найти, афиняне, а меня вы може­те сохранить, если мне поверите. Но очень может статься, что вы, рассердившись, как люди, внезапно разбуженные от сна, прихлопнете меня и с легкостью убьете, послушав­шись Анита. Тогда вы всю остальную вашу жизнь проведе­те в спячке, если только бог, заботясь о вас, не пошлет вам еще кого-нибудь.

b

А что я действительно таков, каким меня дал этому городу бог, вы можете усмотреть вот из чего: на кого из людей это похоже — забросить все свои собственные дела и столько уж лет терпеть домашние неурядицы, а ва­шими делами заниматься всегда, подходя к каждому по-особому, как отец или старший брат, и убеждая заботиться о добродетели? И если бы я при этом пользовался чем-ни­будь и получал бы плату за свои наставления, тогда бы еще был у меня какой-то расчет, но вы теперь сами видите, что мои обвинители, которые так бесстыдно обвиняли меня во всем прочем, тут по крайней мере оказались неспособны­ми к бесстыдству и не представили свидетеля, что я когда­ либо получал или требовал какую-нибудь плату.

c

Я могу представить достаточного, я полагаю, свидетеля того, что говорю правду,— мою бедность.

Может в таком случае показаться странным, что я даю советы лишь частным образом, обходя всех и во все вме­шиваясь, а выступать всенародно перед вами в собраниях и давать советы городу не решаюсь.

d

Причина здесь в том, о чем вы часто и повсюду от меня слышали: со мною приклю­чается нечто божественное или чудесное, над чем Мелет и посмеялся в своем доносе. Началось у меня это с детства: возникает какой-то голос[33 ] , который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет. Вот этот-то голос и воз­браняет мне заниматься государственными делами. И по­-моему, прекрасно делает, что возбраняет.

e

Будьте уверены, афиняне, что если бы я попытался заняться государственными делами, то уже давно бы погиб и не принес бы пользы ни себе, ни вам. И вы на меня не сердитесь за то, что я вам скажу правду: нет такого человека, который мог бы уце­леть, если бы стал откровенно противиться вам или какому-нибудь другому большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые со­вершаются в государстве.

32

Нет, кто в самом деле ратует за справедливость, тот, если ему суждено уцелеть хоть на ма­лое время, должен оставаться частным человеком, а всту­пать на общественное поприще не должен. Доказательства этому я вам представлю самые веские — не рассуждения, а то, что вы дороже цените, — дела. Итак, выслушайте, что со мной случилось, и тогда вы убедитесь, что даже под страхом смерти я никому не могу уступить вопреки спра­ведливости, а не уступая, могу от этого погибнуть.

b

То, что я вам расскажу, тяжело и скучно слушать, зато это истинная правда. Никогда, афиняне, не занимал я в городе никакой другой должности, но в Совете[34 ] я был. И пришла нашей филе, Антиохиде, очередь заседать, в то время когда мы желали судить сразу всех десятерых стратегов, которые не подобрали тела погибших в морском сражении[35 ] , — судить незаконно, как вы все признали это впоследствии. Тогда я, единственный из пританов не же­лал допустить нарушения закона и голосовал против. Ко­гда ораторы готовы были обвинить меня и отдать под стра­жу, да и вы сами этого требовали и кричали, я думал о том, что мне скорее следует, несмотря на опасность, стоять на стороне закона и справедливости, чем из страха перед тюрьмой или смертью быть заодно с вами, так как ваше решение несправедливо.

c

Это было еще тогда, когда город управлялся народом, а когда наступило время олигархии, то и Тридцать тиранов в свою очередь призвали меня и еще четверых граждан в Тол и велели нам привезти с Саламина саламинца Леонта[36 ], чтобы казнить его. Многое в этом ро­де приказывали они и другим, желая увеличить число ви­новных.

d

Только и на этот раз опять я доказал не словами, а делом, что мне смерть, попросту говоря, нипочем, а вот воздерживаться от всего несправедливого и нечестивого — это для меня все. Как ни сильно было это правительство, а меня оно не испугало настолько, чтобы заставить совер­шить несправедливость. Когда вышли мы из Тола, четверо из нас отправились на Саламин и привезли Леонта, а я от­правился к себе домой. Возможно, меня бы за это казнили, если бы то правительство не пало в скором времени.

e

И всему этому у вас найдется много свидетелей.

Неужели я, по-вашему, мог бы прожить столько лет, ес­ли бы вплотную занимался общественными делами, и при­ том так, как подобает порядочному человеку,— спешил бы на помощь справедливым и считал бы это самым важным, как оно и следует? Никоим образом, афиняне! Да и нико­му другому это невозможно.

33

И все же я всю свою жизнь оставался таким и в общественных делах, насколько я в них участвовал, и в частных; никогда и ни с кем я не соглашал­ся вопреки справедливости — ни с теми, кого клеветники мои называют моими учениками[37 ] , ни еще с кем-нибудь.

Да я и не был никогда ни чьим учителем, а если кто, мо­лодой или старый, желал меня слушать и наблюдать, как я делаю свое дело, то я никому никогда не препятствовал.

b

И не то чтобы я, получая деньги, вел беседы, а не получая, не вел, но одинаково, как богатому, так и бедному, позволяю я задавать мне вопросы, а если кто хочет, то и отвечать мне и слушать, что я говорю. И если кто из них стано­вится честнее или хуже, я по справедливости не могу за это держать ответ, потому что никого никогда не обещал учить и не учил. Если же кто утверждает, будто он когда­ либо частным образом учился у меня или слышал от меня что-нибудь, чего бы не слыхали и все остальные, то, будьте уверены, он говорит неправду.

c

Но отчего же некоторым нравится подолгу проводить время со мною? Вы уже слыхали, афиняне, — я вам сказал всю правду,— что им нравится слушать, как я испытываю тех, кто считает себя мудрым, хотя на самом деле не таков. Это ведь очень забавно. А делать это, повторяю, поруче­но мне богом и в прорицаниях, и в сновидениях, и вообще всеми способами, какими когда - либо еще обнаруживалось божественное предопределение и поручало что-либо испол­нять человеку.

d

Это не только верно, афиняне, но и легко доказать: если одних юношей я порчу, а других уже испор­тил, то ведь те из них, которые уже состарились и узнали, что когда-то, во времена их молодости, я советовал им что­-то дурное, должны были бы теперь прийти сюда с обвине­ниями, чтобы наказать меня. А если сами они не захоте­ли, то кто-нибудь из их домашних — отцы, братья, другие родственники — вспомнили бы теперь об этом, если только их близкие потерпели от меня что дурное.

e

Да, многие из них в самом деле тут, как я вижу: вот, во-первых, Критон, мой сверстник и из одного со мною дема, отец вот этого Критобула; затем сфеттиец Лисаний, отец вот этого Эс­хина; вот еще кефисиец Антифон, отец Эпигена; а вот те, чьи братья по долгу проводили время со мной, — Никострат, сын Феозотида и брат Феодота — самого Феодота уже нет в живых, так что он не мог умолить брата; а вот Парал, сын Демодока, которому Феаг приходился братом; а вот и  Адимант, сын Аристона, которому вот он, Платон, прихо­дится братом, и Эантодор, брат вот этого Аполлодора[38 ].

 34

Я могу назвать еще многих других, и Мелету в его речи все­го нужнее было бы сослаться на кого-нибудь из них как на свидетеля; если тогда он забыл это сделать, пусть сделает теперь, я не возражаю, — пусть скажет, если ему есть что сказать по этому поводу.

b

Но вы убедитесь, афиняне, что, наоборот, все они будут готовы помочь мне, развратителю, который причиняет зло их домашним, как утверждают Мелет и Анит. У самих испорченных мною, пожалуй, еще может быть расчет помочь мне, но у их родных, которые не испорчены, у людей уже пожилых, какое может быть другое основание помогать мне, кроме твердой и справедливой уверенности, что Мелет говорит ложь, а я говорю правду?

Но довольно об этом, афиняне! Вот, пожалуй, и все, что я могу так или иначе привести в свое оправдание.

c

Возможно,  кто-нибудь из вас рассердится, вспомнив, как сам он, когда судился в суде и не по такому важно­му делу, как мое, упрашивал и умолял судей с обильными слезами и, чтобы разжалобить их как можно больше, приводил сюда своих детей и множество других родных и друзей, а вот я ничего такого делать не намерен, хотя дело мое может, как я понимаю, принять опасный оборот. Быть может, подумав об этом,  кто-нибудь из вас не захочет ме­ня щадить и, рассердившись, подаст свой голос в сердцах.

d

Если кто-нибудь из вас так настроен — я, конечно, не хочу так думать, но если это так, то, по-моему, я правильно отвечу ему, сказав: «Есть и у меня, любезнейший, какая­ никакая семья, тоже ведь и я, как говорится у Гомера[39 ] , не от дуба и не от скалы родился, а от людей, так что есть и у меня семья, афиняне, есть сыновья, даже целых трое, один из них уже подросток, а двое малолетних, но тем не менее  ни одного из них я не приведу сюда и не буду просить вас об оправдании».

e

Почему же, однако, не намерен я ничего этого делать? Не из самомнения, афиняне, и не из презрения к вам. Боюсь ли я или не боюсь смерти, это мы сейчас оставим в покое, но для чести моей и вашей, для чести всего города, мне ка­жется, было бы некрасиво, если бы я стал делать что - либо подобное в мои годы и с тем именем[40 ], которое я ношу,— заслуженно или незаслуженно, все равно.

35

Принято все-та­ки думать, что Сократ отличается чем-то от большинства людей, а если так стали бы себя вести те из вас, кто, по­-видимому, выделяется либо мудростью, либо мужеством, либо еще какою-нибудь добродетелью, то это было бы по­зорно. Мне не раз приходилось видеть, как люди, казалось бы, почтенные, чуть только их привлекут к суду, проделы­вают удивительные вещи, как будто — так они думают — им предстоит испытать нечто ужасное, если они умрут, и как будто они стали бы бессмертными, если бы вы их не каз­нили.

b

Мне кажется, что эти люди позорят наш город, так что и какой-нибудь чужеземец может заподозрить, что у афинян люди, выдающиеся своей добродетелью, которым они сами отдают предпочтение при выборе на государствен­ные и прочие почетные должности,— эти самые люди ничем не отличаются от женщин. Этого, афиняне, и вам, ко­торых, как бы то ни было, считают людьми почтенными, не следует делать и не следует допускать, чтобы это делали мы, напротив, вам нужно ясно показывать, что вы гораздо скорее осудите того, кто устраивает эти слезные представ­ления и делает город смешным, чем того, кто ведет себя спокойно.

c

Не говоря уже о чести, афиняне, мне кажется, что неправильно умолять судью и просьбами вызволять себя, вместо того чтобы разъяснять дело и убеждать. Ведь су­дья поставлен не для того, чтобы миловать по произволу, но для того, чтобы творить суд по правде; и присягал он не в том, что будет миловать кого захочет, но в том, что бу­дет судить по законам. Поэтому и на мне следует приучать вас нарушать присягу, и вам не следует к этому приучать­ся, иначе мы можем с вами одинаково впасть в нечестье.

d

Не думайте, афиняне, будто я должен проделывать перед вами то, что я не считаю ни хорошим, ни правильным, ни благочестивым,— да еще, клянусь Зевсом, проделывать те­перь, когда вот он, Мелет, обвиняет меня в нечестье. Ясно, что если бы я стал вас уговаривать и вынуждал бы своей просьбой нарушить присягу, то научил бы вас думать, что богов нет, и, вместо того чтобы защищаться, попросту сам бы обвинил себя в том, что не почитаю богов.

Но на деле оно совсем иначе, я почитаю их, афиняне, больше, чем лю­бой из моих обвинителей, и поручаю вам и богу рассудить меня так, как будет всего лучше и для меня, и для вас.

После признания Сократа виновным [41]

e

Многое, афиняне, не позволяет мне возмущаться тем, что сейчас произошло,— тем, что вы меня осудили, — да  для меня это и не было неожиданностью.

36

Гораздо более удивляет меня число голосов на той и на другой стороне. Я не думал, что перевес голосов будет так мал, и полагал, что он будет куда больше. Теперь же, оказывается, выпади тридцать камешков не на эту, а на другую сторону, и я был бы оправдан. От Мелета, по-моему, я и теперь отделался, и не только отделался: ведь очевидно для всякого, что если бы Анит и Ликон не выступили против меня со своими обвинениями, то Мелет был бы принужден уплатить тысячу драхм, не получив пятой части голосов[42 ].

b

Этот человек требует для меня смерти. Пусть так. А что, афиняне, назначил бы я себе сам? Очевидно, то, че­го заслуживаю. Так что же именно? Что по заслугам надо сделать со мной, или какой штраф должен я уплатить за то, что я сознательно всю свою жизнь не давал себе покоя и пренебрег всем тем, о чем заботится большинство, — ко­рыстью, домашними делами, военными чинами, речами в Народном собрании, участием в управлении, в заговорах,

c

в восстаниях, какие бывают в нашем городе, — ибо считал се­бя, право же, слишком порядочным, чтобы уцелеть, участвуя во всем этом; за то, что не шел туда, где я не мог принести никакой пользы ни вам ни себе, а шел туда, где частным образом мог оказать всякому величайшее, как я утверждаю, благодеяние, стараясь убедить каждого из вас не заботиться о своих делах раньше и больше, чем о себе самом и о том, чтобы самому стать как можно лучше и ра­зумнее, и не печься о городских делах раньше, чем о самом городе, и таким же образом помышлять и обо всем прочем.

d

Итак, чего же я заслуживаю за то, что я такой? Чего-нибудь хорошего, афиняне, если уж в самом деле воздавать по заслугам, и притом такого, что мне пришлось бы кстати. Что же кстати человеку заслуженному, но бедному, кото­рый нуждается в досуге для вашего же назидания? Для подобного человека, афиняне, нет ничего более подходяще­го, как обед в Пританее!

e

Ему это подобает гораздо больше, чем тому из вас, кто одерживает победу на Олимпийских играх[43 ] в скачках или в состязаниях колесниц, двуконных и четвероконных; ведь он дает вам мнимое счастье, а я — подлинное, он не нуждается в пропитании, а я нуждаюсь. Итак, если я должен по справедливости оценить мои заслу­ги, то вот к чему я присуждаю себя — к обеду в Пританее.

37

Может быть, вам и это покажется высокомерным, как то, что я говорил о воплях и мольбах; но это не так, афи­няне, а скорее дело вот в чем: я убежден, что ни одного человека не обижаю умышленно, но убедить в этом вас я не могу, потому что мы мало времени беседовали друг с другом.

b

Мне думается, вы бы убедились, если бы у вас, как у других людей[44 ] , существовал закон решать вопрос о смертной казни в течение нескольких дней, а не одного; сейчас не так-то легко за короткое время опровергнуть тя­желую клевету. Так вот, убежденный в том, что не обижаю никого, я ни в коем случае не стану обижать и самого се­бя, наговаривать на себя, будто я заслуживаю чего-нибудь нехорошего, и назначать себе наказание. С какой стати? Из страха подвергнуться тому, чего требует для меня Мелет и о чем, повторяю, я не ведаю, благо это или зло?

c

И вместо этого я выберу и назначу себе наказанием что-нибудь та­кое, о чем я знаю наверное, что это зло? Не тюремное ли заключение? Но ради чего стал бы я жить в тюрьме ра­бом Одиннадцати[45 ] , каждый раз избираемых заново? Или денежную пеню, с тем чтобы быть в заключении, пока не уплачу? Но для меня это то же, что вечное заточение, по­тому что мне не из чего уплатить. Не присудить ли себя к изгнанию? К этому вы меня, пожалуй, охотно присуди­те.

d

Сильно бы, однако, должен был я цепляться за жизнь, афиняне, чтобы растеряться настолько и не сообразить вот чего: вы, собственные мои сограждане, не были в состоянии вынести мои беседы и рассуждения, они оказались для вас столь тяжелыми и невыносимыми, что вы ищете теперь, как бы от них отделаться; так неужели другие легко их вынесут? Никоим образом, афиняне. И хороша же в таком случае была бы моя жизнь — уйти в изгнание на старости лет и жить, скитаясь из города в город, причем отовсюду меня бы изгоняли!

e

Я ведь отлично знаю, что, куда бы я ни пришел, молодые люди везде меня будут слушать так же, как и здесь; и если я буду их прогонять, то они сами меня изгонят, подговорив старших, а если я не буду их прого­нять, то их отцы и родственники изгонят меня  из-за  них.

Пожалуй,  кто-нибудь скажет: «Но разве, Сократ, уйдя от нас, ты не был бы способен жить спокойно и в молчании?»

38

Вот в этом-то всего труднее убедить некоторых из вас. Ведь если я скажу, что это значит не повиноваться богу, а не повинуясь богу, нельзя быть спокойным, то вы не пове­рите мне и подумаете, что я притворяюсь; с другой сторо­ны, если я скажу, что величайшее благо для человека — это каждодневно беседовать о добродетели и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, испытывая и себя, и других, а без такого испытания и жизнь не в жизнь для человека[46 ] , — ес­ли это я вам скажу, то вы поверите мне еще меньше. Между тем это так, афиняне, как я утверждаю, но убедить вас в этом нелегко.

b

К тому же я и не привык считать, будто я заслуживаю чего-то плохого. Будь у меня деньги, я присудил бы себя к уплате штрафа, сколько полагается; в этом для ме­ня не было бы никакого ущерба; но ведь их нет, разве что вы мне назначите уплатить столько, сколько я могу. Пожалуй, я мог бы уплатить вам мину серебра — столько я и назначаю. Но Платон, присутствующий здесь, афиняне, да и Критон, Критобул, Аполлодор — все они велят мне на­значить тридцать мин[47 ], а поручительство берут на себя.

c

Итак, я столько и назначаю, а поручители в уплате денег будут у вас надежные.

После смертного приговора

 Из-за  малого срока, который мне осталось жить, афи­няне, теперь пойдет о вас дурная слава, и люди, склонные поносить наш город, будут винить вас в том, что вы лишили жизни Сократа, человека мудрого, — ведь те, кто склонны вас упрекать, будут утверждать, что я мудрец, хотя это и не так. Вот если бы вы немного подождали, тогда бы это случилось для вас само собою: вы видите мой возраст, я уже глубокий старик, и моя смерть близка.

d

Это я говорю не всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть. А еще вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может, вы думаете, афиняне, что я осужден потому, что у меня не хватило таких доводов, которыми я мог бы склонить вас на свою сторону, если бы считал нужным делать и говорить все, чтобы избежать приговора. Совсем нет.

e

Не хватить-то у меня, правда, что не хватило, только не доводов, а дерзости и бесстыдства и желания говорить вам то, что вам всего приятнее было бы слышать: чтобы я оплакивал себя, горевал — словом, делал и говорил многое, что вы привыкли слышать от других, но что недостойно меня, как я утвер­ждаю. Однако и тогда, когда мне угрожала опасность, не находил я нужным прибегать к тому, что подобает лишь рабу, и теперь не раскаиваюсь в том, что защищался та­ким образом[48 ] . Я скорее предпочитаю умереть после та­кой защиты, чем оставаться в живых, защищавшись ина­че.

39

Потому что ни на суде, ни на войне ни мне, ни кому-либо другому не следует избегать смерти любыми способа­ми без разбора. И в сражениях часто бывает очевидно, что от смерти можно уйти, бросив оружие или обратившись с мольбой к преследователям; много есть и других уловок, чтобы избегнуть смерти в опасных случаях, — надо только, чтобы человек решился делать и говорить все что угодно.

b

Избегнуть смерти не трудно, афиняне, а вот что гораздо труднее — это избегнуть испорченности: она настигает стремительней смерти. И вот меня, человека медлительного и старого, догнала та, что настигает не так стремительно, а моих обвинителей, людей сильных и проворных,— та, что бежит быстрее, — испорченность. Я ухожу отсюда, приго­воренный вами к смерти, а мои обвинители уходят, уличен­ные правдою в злодействе и несправедливости. И я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так оно, пожалуй, и должно было быть, и мне думается, что это правильно.

c

А теперь, афиняне, мне хочется предсказать будущее вам, осудившим меня[ 49] .Ведь для меня уже настало то вре­мя, когда люди бывают особенно способны к прорицани­ям, — тогда, когда им предстоит умереть. И вот я утвер­ждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали. Сейчас, совершив это, вы думали избавиться от необходимости давать отчет в сво­ей жизни, а случится с вами, говорю я, обратное: больше появится у вас обличителей — я до сих пор их сдерживал.

d

Они будут тем тягостней, чем они моложе, и вы будете еще больше негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, умерщвляя людей, вы заставите их не порицать вас за то, что вы живете неправильно, то вы заблуждаетесь. Такой способ самозащиты и не вполне надежен, и не хорош, а вот вам способ и самый хороший, и самый легкий: не затыкать  рта другим, а самим стараться быть как можно лучше.

e

Предсказав это вам, тем, кто меня осудил, я покидаю вас.

А с теми, кто голосовал за мое оправдание, я бы охот­но побеседовал о случившемся, пока архонты[50 ]заняты и я еще не отправился туда, где я должен умереть.

40

Побудьте со  мною это время, друзья мои! Ничто не мешает нам потолко­вать друг с другом, пока можно. Вам, раз вы мне друзья, я хочу показать, в чем смысл того, что сейчас меня постигло. Со мною, судьи, — вас-то я по справедливости могу назвать моими судьями — случилось что-то поразительное. В самом деле, ведь раньше все время обычный для меня вещий го­лос моего гения слышался мне постоянно и удерживал меня даже в маловажных случаях, если я намеревался сделать что-нибудь неправильное, а вот теперь, когда, как вы са­ми видите, со мной случилось то, что всякий признал бы — да так оно и считается — наихудшей бедой,

b

божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни когда я входил в здание суда, ни во время всей мо­ей речи, чтобы я ни собирался сказать. Ведь прежде, когда я что-нибудь говорил, оно нередко останавливало меня на полуслове а теперь, пока шел суд, оно ни разу не удержало меня ни от одного поступка, ни от одного слова. Какая же тому причина?

c

Я скажу вам: пожалуй, все это произошло мне на благо, и, видно, неправильно мнение всех тех, кто думает, будто смерть — это зло. Этому у меня теперь есть великое доказательство: ведь быть  не может, чтобы не оста­новило меня привычное знамение, если бы я намеревался совершить что-нибудь нехорошее.

Заметим еще вот что: ведь сколько есть надежд, что смерть — это благо! Смерть —это одно из двух: либо уме­реть значит стать ничем, так что умерший ничего уже не чувствует, либо же, если верить преданиям, это какая-то перемена для души, переселение ее из здешних мест в другое место.

d

Если ничего не чувствовать, то это все равно что сон, когда спишь так, что даже ничего не видишь во сне; тогда смерть — удивительное приобретение. По-моему, если бы кому-нибудь предстояло выбрать ту ночь, в которую он спал так крепко, что даже не видел снов, и сравнить эту ночь с остальными ночами и днями своей жизни и, поду­мавши, сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, — то, я думаю,

e

не только самый простой человек, но и великий царь[51 ] нашел бы, что таких ночей было у него наперечет по сравнению с другими днями и ночами. Следовательно, если смерть тако­ва, я, что касается меня, назову ее приобретением, потому что таким образом все время покажется не дольше одной ночи.

41

С другой стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и верно предание, что там находят­ся все умершие, то есть ли что-нибудь лучше этого, мои судьи? Если кто придет в Аид, избавившись вот от этих самозваных судей, и найдет там истинных судей, тех, что, по преданию, судят в Аиде, — Миноса, Радаманта, Эака, Триптолема и всех тех полубогов[52 ], которые в своей жиз­ни отличались справедливостью, — разве плохо будет такое переселение?

А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером[52a]!

b

Да я готов умереть много раз, если все это правда: для кого другого, а для меня было бы восхитительно вести там беседы, если бы я там встретился, например, с Паламедом и с Аяксом, сыном Теламона[53 ], или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою неправого суда, и я думаю, что сравнивать мою участь с их участью было бы отрадно.

А самое главное — проводить время в том, чтобы ис­пытывать и разбирать обитающих там точно так же, как здешних: кто из них мудр, а кто только думает, что мудр, на самом же деле не мудр.

c

Чего не дал бы всякий, мои судьи, чтобы испытать того, кто привел великую рать под Трою, или Одиссея, Сисифа[54] и множество других мужей и жен, — с ними беседовать, проводить время, испытывать их было бы несказанным блаженством. Во всяком случае уж там - то за это не казнят. Помимо всего прочего обита­ющие там блаженнее здешних еще и тем, что остаются все время бессмертными, если верно предание.

d

Но и вам, мои судьи, не следует ожидать ничего плохого от смерти, и уж если что принимать за верное, так это то, что с человеком хорошим не бывает ничего плохого ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают заботить­ся о его делах. И моя участь сейчас определилась не сама собою, напротив, для меня ясно, что мне лучше умереть и избавиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам ничуть не сержусь на тех, кто осудил меня, и на моих обвинителей, хотя они выносили приговор и обвиняли меня не с таким намерением, а думая мне по­вредить, за что они заслуживают порицания.

e

Все же я кое о чем их попрошу: если, афиняне, вам будет казаться, что мои сыновья, повзрослев, станут заботиться о деньгах или еще о чем-нибудь больше, чем о добродетели, воздайте им за это, донимая их тем же самым, чем я вас донимал; и если они, не представляя собой ничего, будут много о себе думать, укоряйте их так же, как я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и много воображают о себе, тогда как сами ничего не стоят. Если вы станете делать  это, то воздадите по заслугам и мне, и моим сыновьям.

42

Но уже пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому неведомо, кроме бога.

 

 

___________________

1 Обвинителями Сократа были: молодой трагический поэт Мелет - сын Мелета, тоже незначительного трагического поэта, не раз высмеянного поэтом Аристофаном (например, .Лягушки., ст. 1302), Анит - богатый афинский владелец кожевенных мастерских, один из активных демократов и участник освобождения Афин от господства Тридцати тиранов в 401 г. (см. Xenoph. Hell. II, 3, 42-44. Русск. перев. С.Лурье: Ксенофонт. Греческая история. Л., 1935), а также оратор Ликон. Формально первым обвинителем был Мелет, но по существу главная роль в обвинении принадлежала влиятельному Аниту, осуждавшему Сократа с позиций узкой консервативной благонадежности и видевшего в Сократе, которого он сближал с софистами, опасного критика старинных идеалов государственной, религиозной и семейной жизни. По свидетельству Диогена Лаэртского (II, 38), обвинительную речь для Мелета написал софист Поликрат. - 85.

2 Дело Сократа слушалось в одном из 10 отделений суда присяжных, так называемой гелиеи, включавшей 5000 граждан и 1000 запасных, которые ежегодно избирались по жребию от каждой из 10 фил Аттики. Таким образом, в отделении, разбиравшем дело Сократа, было 500 человек, причем к этому четному количеству присоединяли для голосования еще одного присяжного, так что число гелиастов становилось нечетным. Сократ, называя своих слушателей “афиняне”, имеет в виду не только судей, но и всех присутствующих, т. е. всех членов афинского Народного собрания, в котором могли принимать участие все граждане, достигшие 20 лет. - 85.

3 Сократ подчеркивает, что он будет говорить безыскусственно, а не по примеру софистических риторов, скрывавших иной раз убогость мысли под тропами и фигурами изысканной речи. Известно (см. Diog. Laert. II, 40), что Сократ отказался от речи, специально написанной для него известным логографом (автором судебных речей) Лисием. - 85.

4 Меняльные лавки, или столы менял, у которых происходил обмен всевозможных денежных знаков, были в богатом торговом городе одним из самых оживленных мест. - 85.

5 Сократ родился в 469 г. до н. э., следовательно, в 399 г. ему было 70 лет. - 86.

6 Говоря о прежних обвинениях и прежних обвинителях, Сократ имеет в виду слухи, в течение многих лет распространявшиеся среди афинских . благонамеренных. граждан, об опасности его философских бесед, подрывавших традиционные авторитеты. - 86.

7 Человек мудрый. По-гречески здесь стоит слово sophos, которое Сократ иронически понимает как “софист” (sophisms), желая этим сказать, что сами афиняне, толком не разбираясь в его целях и методах, принимали его по своему невежеству за одного из софистов, платных учителей практической житейской мудрости. -86.

8 ... исследует все, что над землею, и все, что под землею. Здесь имеется в виду неодобрительное ходячее народное мнение о натурфилософах, пытавшихся возвести в божественное достоинство закономерности природных явлений, а также слухи о некоторых так называемых метеорософистах, как, например, о Гиппии из Элиды или Протагоре из Абдер, считавшихся знатоками астрономии и слывших шарлатанами. Им же приписывалось -как, впрочем, и всем софистам -умение выставить более слабый аргумент более сильным (ср. Cic., Brutus, VIII, 31). -86.

9 Сочинитель комедий. Сократ подразумевает знаменитого афинского комедиографа Аристофана, не понимавшего Сократа и высмеявшего его в комедии «Облака» (423 г. до н. э.). Насмешки над Сократом находим также в «Птицах» Аристофана (414 г.), в «Лягушках» (405 г.), в некоторых фрагментах комедиографа Эвполида (см. .Comicorum atticorum fragmenta., ed. Th. Kock, t. I–III. Lipsiae, 1880–1888, фр. 352, 361). Иронические замечания о связях Сократа и Еврипида, тоже жестоко высмеянного Аристофаном, находим во фрагментах Телеклида (фр. 39, 40 Косk) и Каллия (фр. 12 Косk). - 86.

10 Как угодно богу: о некоем близком к монотеистическому божестве, часто упоминаемом платоновским Сократом (см. выше, стр. 500). -87.

11 ... в комедии Аристофана. Обвинение Сократа типично для бытовых обвинений, предъявлявшихся обычно софистам, согласно которым они учили ложь выдавать за правду. Недаром Сократ считает, что пародия, созданная на него Аристофаном в .Облаках., в действительности не имеет к нему никакого отношения. - 87.

12 Сократ не брал денег за обучение, что именно делали софисты и что вызывало к ним вражду. См. “Воспоминания о Сократе” Ксенофонта: ... ”кто берет плату за свои беседы, тех он презрительно называл продавцами самих себя в рабство. (Mem. I, 2, 5); ...“ он ни с кого не требовал платы за свои беседы. (там же, I, 2, 60). - 88.

13 Леонтинец Горгий из Сицилии (483-375 гг. до н. э.) - один из главных основателей софистической философии, был в 427 г. Главой леонтинского посольства в Афинах, остался там и прославился как ритор.

Кеосец Продик (род. ок. 470 г. до н. э.) - софист, в нравоучениях которого заключен в отличие от других софистических учений большой моральный пафос (см. приписываемую ему Ксенофонтом знаменитую аллегорию о Геракле на распутье -Мem. II, 1, 21-34). Он занимался также философией языка, а именно синонимикой, что характерно для софистов, придававших огромное значение слову.

Элидец Гиппий (род. ок. 460 г. до н. э.) -тоже один из главных основателей софистической философии. Считался знатоком естественных наук, астрономии, геометрии, музыки, грамматики и т. д. Брал за свои уроки огромные деньги (см. Платон. .Гиппий больший., 282d:

... если бы ты знал, сколько денег заработал я, ты бы изумился... в короткое время заработал гораздо больше ста пятидесяти мин. . . .; иначе говоря, Гиппий заработал около 5 тыс. рублей, так как 1 мина = прибл. от 25 до 36 руб.). - 88.

14 ...мудрец, приехавший... с Пароса - Эвен, поэт-элегик, выступающий здесь как учитель-софист не очень высокого ранга. - 88.

15 Каллий, сын Гиппоника, - богатейший афинянин, тративший большие деньги на обучение у софистов (см. Платон. Кратил, 391с). -88.

16 Эвен брал за курс обучения 5 мин, т. е. приблизительно 125-180 руб. - сумма весьма умеренная по сравнению с тем, что брали знаменитые софисты. - 88.

17 Дельфийский бог- Аполлон, который, по воззрениям древних, в своем святилище в Дельфах вещал устами пророчицы (пифии), одурманенной серными парами, выходившими из расселины скалы. О громадной государственной и политической роли Дельфийского оракула см. у Плутарха («De E apud Delphos»; «De defectu oraculorum»; «De Pythiae oraculis» в изд.: «Plutarchi chaeronensis moralia», rec. Bernardakis, v. III. Lipsiae. 1891). -89.

18 Херефонт - друг и последователь Сократа, один из активнейших демократов, что имеет в речи Сократа немаловажный смысл: так как Херефонт был изгнан из Афин олигархией наряду с Анитом - обвинителем Сократа, значит, его свидетельство для врагов Сократа имеет объективное значение. - 89.

19 Об ответе пифии Херефонту см. Diog. Laert. II, 37. Несколько иначе в античных комментариях (схолиях) к «Облакам» Аристофана (ст. 144): «Софокл мудр, Еврипид мудрее, Сократ же - мудрейший из всех людей. (см. .Scholia graeca in Aristophanem., ed. D¨ubner. Parisiis, 1877, in Nubes, 144)» - 89.

20 Брат Херефонта - Херекрат, с которым Сократ, заметив, что братья ссорятся между собой, вел назидательный разговор о братской любви (Xenoph. Mem. II, 3). -89.

21 ... клянусь собакой. Сократ в обыденных разговорах никогда не призывал в свидетели богов, так как, видимо, считал это неблагочестивым. В «Горгии» (482b) он клянется «собакой, египетским богом». -90.

22 Неосознанной вдохновенности поэтов у Платона специально посвящен диалог «Ион». - 91.

23 ... дошел до крайней бедности. Сократ сам оценивал свое имущество в 5 мин (см. Xenoph. Oecon. II, 3. Русск. перев. в изд.: Ксенофонт Афинский. Сократические сочинения. Домострой. М., 1935). - 92.

24 ...Мелета... любящего наш город. Явная ирония Сократа, так как Мелет во время правления Тридцати тиранов участвовал в преследовании демократов, например, по свидетельству оратора Андокида (см. Andoc. De mysteriis, 94), в казни Леонта Саламинского. - 93.

25 Обвинение, которое по памяти приводит Сократ, приблизительно было следующим (см. Diog. Laert. II, 40): «Это обвинение написал и клятвенно засвидетельствовал Мелет, сын Мелета, нифеец, против Сократа, сына Софрониска из дема Алопеки. Сократ обвиняется в том, что он не признает богов, которых признает город, и вводит других, новых богов. Обвиняется он и в развращении молодежи. Требуемое наказание - смерть.» Еще Фаворин, ритор и друг Плутарха, во II в. н. э. как будто бы видел это обвинение в афинском храме Великой Матери богов. - 93.

26 Последующий диалог Сократа с Мелетом представляет собой замечательный образец Сократовой иронии, которой пронизаны вообще все беседы этого мудреца. Своим индуктивным диалектическим методом философского диалога он принуждает собеседника убедиться в несостоятельности его доводов. Об иронии Сократа см. у Платона в «Пире» (216); см. также Xenoph. Mem. IV, 4, 10; Aristot. Eth. Nicom. IV, 13, 1127a14-b30. На русск. яз. см. статью проф. А.Ф.Лосева «Ирония античная и романтическая» (в сб.: «Эстетика и искусство».

М., изд-во «Наука», 1966). - 94.

27 Гера - богиня греческого Олимпа, супруга Зевса, покровительница семьи и брака. -94.

28 Анаксагор из Клазомен- философ, современник Сократа, друг Перикла, был изгнан из Афин за свои взгляды. Писал, что Солнце -раскаленная глыба, а Луна-тело, подобное Земле (см. «Die Fragmente der Vorsokratiker». Griechisch und dentsch v. H. Diels. 9. Aufl., herausg. von Walter Kranz, Bd I-II, Berlin, 1959-1960. Русск. перев. по изд.: А.Маковельский. Досократики, т. I-III. Казань, 1914-1919; см. также А.О.Маковельский. Древнегреческие атомисты. Баку, 1940, и А.Маковельский. Софисты, вып. 1. Баку, 1940; вып. 2. Баку, 1941). Ср. в связи с процессом Сократа также процесс против Анаксагора, когда было внесено предложение «считать государственными преступниками тех, кто не почитает богов по установленному обычаю или объясняет научным образом небесные явления» (59, А, 17, D9). Анаксагора, как и Сократа, тоже считали софистом. - 96.

29 Орхестра. Это место понимается двояко. Заплативши за вход в театр, можно было почерпнуть любые ходячие идеи у трагиков и комиков, хор которых исполнял свои партии на оркестре, т.е. круглой площадке перед просцениумом, где играли актеры. Но вместе с тем Орхестрой именовалась известная афинская книжная лавка. Дешевые театральные места стоили 2 обола (ок. 4 коп.), а дорогие -1 драхму (ок. 36 коп.) - 97.

30 ... сын Фетиды, морской богини, - Ахилл, герой «Илиады» Гомера. Здесь имеется в виду Ил. XVIII, 95 сл.

Гектор (гомер.) - сын троянского царя Приама.

Патрокл (гомер.) - друг Ахилла. -99.

31 Сократ участвовал в Пелопоннесской войне - при Потидее (432 г. до н. э.), Делии (424 г.) и Амфиполе (422 г.), где вел себя мужественно и достойно (см. Платон. Пир, 219d-221d, где Алкивиад восхищается выносливостью Сократа, ходившего босиком по льду, его присутствием духа при отступлении войск и вспоминает о том, как Сократ спас Алкивиада, отказавшись при этом от награды за храбрость). - 99.

32 Аид - подземное царство мертвых, бог смерти и сама смерть. -100.

33 Упоминания о внутреннем голосе Сократа есть, кроме того, в «Воспоминаниях» Ксенофонта (Mem. I, 1, 2-5), в других диалогах Платона («Федр», 242b; «Эвтидем», 272е; «Теэтет», 151а; «Алкивиад первый», 103а-b), а также у Аристотеля (Rhet. II, 23, 8), в сочинении Плутарха «О гении Сократа» («De genio Socratis», 11), у Цицерона в сочинении «О гадании» (De divin. 1, 54 = 122) и у Апулея в книге «О боге Сократа» («Liber de deo Socratis»). - 103.

34 Сократ был избран членом афинского Совета («бул´е») в 406 г. до н. э. от дема Алопеки, входившего в филу Антиохиду. Заседала поочередно каждая фила в течение около 40 дней. Все участвовавшие в сессии, т.е. в притании, именовались пританами. - 103.

35 В морском сражении- при Аргинузских о-вах в 406 г. до н. э. Одержавшие победу над пелопоннесцами афиняне не успели из-за бури похоронить погибших. Стратеги, вернувшиеся в Афины (всего шесть человек), были казнены как нарушители отечественных религиозных традиций (см. красочное описание этих событий у Диодора, XIII, 100-103: «Diodori bibliotheca historica», ed. Vogel-Fischer, v. III. Lipsiae, 1893). Сократ, бывший пританом (см. прим. 34) и эпистатом, т. е. главою Совета на данный день, воспротивился незаконному огульному суду над всеми стратегами сразу (см. Xenoph. Mem. I, 1,18; Hell. I, 7, 14) и едва избежал кары от правящей демократической партии. На следующий день при другом эпистате стратеги были казнены. Впоследствии афиняне раскаялись и привлекли к суду самих обвинителей. Главный из обвинителей - Калликсен – «умер от голода, ненавидимый всеми» (Xenoph. Неll. I, 7). -103.

36 Мужественно и независимо держал себя Сократ и в правление Тридцати тиранов (404 г.), исполняя опять-таки должность притана и отказавшись - один из пятерых - участвовать в казни Леонта Саламинского.

Тол (joloc) - нечто вроде «круглой палаты», куполообразное здание на агоре (городской площади), где заседали и кормились на общественный счет пританы. -104.

37 Сократ имеет здесь в виду слушавших его Алкивиада и Крития, одного из Тридцати тиранов, склонных к политическим авантюрам. - 102.

38 Среди перечисляемых Сократом друзей находятся Притон, друг и единомышленник Сократа (см. диалог «Критон»); будущий философ Эсхин, впоследствии живший некоторое время при тиранах Дионисии Старшем и Младшем в Сиракузах. Антифон, упоминаемый здесь, не имеет ничего общего с оратором Антифоном из Рамнунта. По имени Феага назван один из диалогов, приписываемых Платону. Аполлодор, по свидетельству Ксенофонта (Apol. Socr., 28), сказал Сократу после вынесения приговора: «Мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорен к смертной казни несправедливо». На что Сократ ответил: «А тебе приятнее было бы видеть, что я приговорен справедливо?» Подробный перечень учеников Сократа см. в словаре Свиды (слово S?ocrat?es). - 105.

39 Здесь имеются в виду слова Пенелопы (Гомер. Одиссея, XIX, 162), обращенные ею к Одиссею, скрывавшемуся под рубищем нищего, чтобы узнать, откуда он родом. У Сократа было три сына: старший Лампрокл и младшие Софрониск и Менексен. -106.

40 Сократа называли, как известно, мудрецом, мудрейшим из людей. - 106.

41 Речь Сократа, начиная с 35е, произносится после вынесения обвинительного приговора. Вслед за обвинением требовалось установить меру наказания, так как дело Сократа не было рядовым. Мелет предложил смертную казнь. Теперь предстоит самому обвиняемому предложить себе наказание. Судя по словам Сократа, за него был подан 221 голос, а против -280. Следовательно, ему не хватило 30 голосов, так как для оправдания надо было иметь минимум 251 голос из 501. Место это спорное, так как в греческом тексте стоит «30 голосов только», а Диоген Лаэртский сообщает (II, 41), что против Сократа был 281 голос, а за -220. Комментаторы предлагают читать в греческом тексте «31 голос», полагая, что вкралась ошибка (греч. слово monai - в переводе «только» вместо греч. mia - «один»). -108.

42 По афинским законам обвинитель, не собравший 1/5 голосов, должен был заплатить штраф в 1000 драхм (т. е. около 250 руб.) и лишался в дальнейшем права подавать в суд жалобы сходного рода. Только наличие кроме Мелета еще двух обвинителей (Анита и Ликона) обеспечило ему необходимое количество голосов. - 108.

43 Обед на общественный счет в Пританее был чрезвычайно почетен. Им пользовались, например, победители на Олимпийских играх. - 109.

44 Намек на судопроизводство спартанцев (ср. Фукидид, I, 132). -109.

45 Одиннадцать: над тюрьмами надзирали ежегодно выбиравшиеся 11 архонтов (начальников). - 109.

46 О том, что для Сократа невозможна жизнь без исследования самого себя и других людей (ср. знаменитую надпись на дельфийском храме Аполлона: «Познай самого себя»), свидетельствует Ксенофонт (Mem. IV, 2, 25; III, 9, 6; I, 1, 16), а также Платон («Лахет», 187е;

«Софист», 230b -d; .Алкивиад первый., 133с; «Гиппий больший», 304е). -110.

47 Сократ предлагает 1 мину в качестве штрафа за себя, т. е. около 25-30 руб., а друзья его (Критон, Критобул, Аполлодор) готовы поручиться и дать в залог 30 мин, т. е. 750- 800 руб. -110.

48 Следствием предложения Сократа о даровом обеде в Пританее явилось увеличение голосов, поданных против него. Их было уже на 80 больше (Диоген Лаэртский, II, 42). -111.

49 Сократ предсказывает будущее тем, кто осудил его на смерть. Древние часто связывали дар провидения с приближением смерти. Так, Патрокл предсказывает гибель Гектору (Гомер. Ил., XVI, 851), Гектор - Ахиллу (Ил., XXII, 358), о чем упоминает Сократ и у Ксенофонта (Apol. Socr., 30; ср. Cic., De div., I, 30). Обвинители Сократа, по преданию, все получили по заслугам. По свидетельству Диогена Лаэртского (II, 43), афиняне приговорили обвинителей Сократа к изгнанию. Диодор (XIV, 37) говорит о казни обвинителей без всякого суда. Плутарх («De invidia et odio», 6) сообщает, что обвинители Сократа повесились, так как не вынесли презрения афинян, лишивших их «огня и воды». Фемистий, ритор IV в. н. э., в одной из своих речей сообщает (Orat., XX, 239с), что Анит был побит камнями. При всей легендарности этих сведений важно отметить тенденцию потомков к мысли о возмездии тем, кто казнил невинного Сократа. -112.

50 Архонты- см. прим. 45. - 112.

51 Великий царь - обычное наименование персидских царей, жизнь и богатства которых считались символом высшего человеческого счастья. -113.

52 Минос, Радамант, Эак, Триптолем - мифологические цари и герои, здесь -судьи в загробном мире. Однако Триптолем обычно (см. Гомер. Гимн Деметре, 153) судит людей на земле. Эак из всех греческих авторов только у Платона является судьей в царстве мертвых, хотя римляне всегда считали его именно таковым. Несомненна связь Миноса и Радаманта с критскими и орфическими мистериями, Триптолема - с элевсинскими таинствами, Эака - с орфическим культом героев на о-ве Эгина (Paus. II, 30, 4. Русск. перев. С.П. Кондратьева: Павсаний. Описание Эллады, т. I. M., 1938). -114.

53 Паламед (гомер.) - один из героев Троянской войны, был убит по ложному доносу Одиссея греками.

Аякс (или Аянт), сын Теламона (гомер.), - один из ахейских вождей под Троей, убил себя в припадке безумия, которое на него наслала богиня Афина. Он - тоже жертва несправедливого суда, присудившего доспехи погибшего Ахилла Одиссею, а не Аяксу, самому мужественному из ахейцев. -114.

54 ...того, кто привел великую рать под Трою. Речь идет о царе Аргоса и Микен Агамемноне.

Одиссей (гомер.) - герой Троянской войны, царь Итаки, славившийся умом и хитростью.

Сисиф (миф.) - царь Коринфа, обманувший Смерть. -114.